Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Гильем Пинья, ул. Гаспара Пухоля, Андреи, Майорка, июнь 1994 года. Мы познакомились в семьдесят седьмом году. С тех пор прошло много времени, произошло множество разных вещей. А тогда я покупал в день две газеты, кипу журналов, прочитывал всё и был в курсе событий. Встречались мы часто, всегда на моей территории. У него дома я, кажется, только один раз и был. Когда мы где-то ужинали, всегда платил я. Сколько же времени утекло с тех пор! Как же всё изменилось! И в первую очередь Барселона — архитекторы вроде те же, а вид города совершенно другой. Я тогда много работал, не то что сейчас, писал не покладая рук (я художник), но и развлечений у нас тогда было немало, что ни день собирались с друзьями, у тех, у других. Жизнь была интересная. Каждый тогда издавал свой журнал, красота! У меня прошла выставка в Париже, в Нью-Йорке, в Вене, в Лондоне. Артуро то появлялся, то пропадал, каждый раз я складывал для него все вышедшие номера своего журнала (у меня тоже был свой, и ему очень нравился), а ещё как-то раз подарил ему свой рисунок, сам вправил в раму, у него ведь хронически не было денег, и вред ли бы он понёс вставлять. Что за рисунок? Набросок к картине, которую я так никогда и не написал, «Прочие авиньонские дамы». В принципе, были люди, которые без проблем приобретали бы мои работы, только меня самого в тот момент собственное занимало гораздо меньше, чем копии и подделки. Изготовил три штуки Пикабии[119], великолепного качества, продал две, осталась одна. Там был очень разреженный свет, но что-то в ней было. На вырученные деньги купил эстамп Кандинского и цикл рисунков arte povera[120] — тоже, наверно, подделанных. Иногда я садился в самолёт и летел на Майорку. Там навещал родителей в Андраче, подолгу бродил в полях, шёл с отцом (он тоже художник), смотрел, как он тащит, потом расставляет этюдник, и думал странные мысли. Как мёртвые рыбы, всплывающие кверху пузом. По счастью, этот род мыслей сменялся другим родом мыслей, а также другими занятиями. У меня была тогда студия в Пальме. Я вечно перевозил картины, то из дома родителей в студию, то из студии в дом родителей. Потом мне становилось скучно, я садился в самолёт и летел назад в Барселону. Артуро ходил ко мне мыться — у него не было душа, он ездил ко мне в Молинер, рядом с площадью Кардона.

Мы вели длинные разговоры и никогда не вступали в идейные споры, я показывал картины, он говорил «классно, красивые штучки», и эта формулировка меня раздражала. Я знал, что он хвалит от чистого сердца, — и всё же достало. Потом мы молчали, курили, я угощал его чаем, кофе, доставал бутылку виски. Не знаю-не знаю, думал я про себя, может, из этого что-то и выйдет… Вдруг, может, я на верном пути? Искусство понять до конца не возможно. Или с точностью до наоборот — в картинах всё до такой степени как на ладони, что ни одна живая душа, включая меня, не желает принять то, что видит, и согласиться, что дальше там ничего нет. Артуро несколько раз переспал с моей лучшей подругой. Он, правда, не знал, что она мне не просто подруга. Я же их и познакомил — конечно, он знал, что подруга, он только не знал, что мы с ней тоже спим. Он ходил к ней нечасто — скажем, раз в месяц. Мне было не жалко. И всё же — какая наивность! Подруга жила на улице Дениа, в нескольких шагах от меня, у меня был ключ от её квартиры, я мог появиться там в любое время, в восемь утра, и приняться рыться в вещах — что-то такое понадобилось для занятий, — я заставал Артуро в постели или за завтраком, видел в глазах неизбывный вопрос: кто она ему, просто подруга или не просто подруга? Забавно. Я говорил доброе утро и едва сдерживал смех. Время от времени я тоже спал с другой бабой, причём даже чаще, чем моя — с Артуро. Какие премудрости! Как замечательно нам всем жилось в Барселоне в те годы, все осложнения — максимум просто не самый приятный сюрприз.

Разочарование пришло позже. Я преподавал в университете, и что-то мне это всё меньше нравилось. Брала тоска подводить теоретические основания под деятельность художника. Я работал и видел, что все преподаватели делятся на откровенных бездельников (да и мошенников) и на тех честных, которые, верно, сидят, отрабатывают от звонка до звонка и бегут заниматься своими делами, писать — кто-то делает лучше, а кто-то похуже, но все они этим живут, а вовсе не преподаванием. Я не захотел оказаться ни с первыми, ни со вторыми, уволился и пошёл в школу. Учителем, передохнуть. Ощущалось ли это, как будто меня разжаловали из лейтенантов в сержанты? Пожалуй, что ощущалось. Скорее в ефрейтора. Штука в том, что я-то себя не считал ни сержантом, ни лейтенантом, ни ефрейтором, я считал, что я старатель, моющий груды дерьма, ассенизатор и чернорабочий, и где-то нас таких много, я просто отбился от стада. Естественно, только теперь, в воспоминании, всё это приобретает такой скачкообразный характер, тогда же всё происходило в более размеренном ритме. Познакомился с миллионером, который стал приобретать мои работы, журнал запустил, по моей лени он сдох, потом создавал другие журналы, проводил выставки, и ничего не осталось: слова оказались единственной верной реальностью. Могу только сказать, наступил такой день, когда всё прекратилось, и я остался со своей копией Пикабии в качестве единственной вехи, единственного ощутимого достояния. Какой-нибудь безработный меня попрекнёт — не умел ты, чувак, удержать своего счастья. А ведь имел всё! Как и я могу осудить, скажем, убийцу — а ты не убивай, и всё будет в порядке. Как тот же убийца осудит самоубийцу — зачем же себя самого? Акт отчаянный и загадочный. Однако факт остаётся: наступил день, когда всё закончилось, и я окстился. Перестал покупать все эти журналы, газеты, издания, выставки устраивать перестал, тихо и скромно учил школьников рисовать, относясь к этой работе серьёзно и (не хочу хвастаться) с достаточным чувством юмора. Артуро тогда уже давно исчез из нашей жизни.

Почему он исчез, я не знаю. С подругой моей он разбежался — не мог