Дикие сыщики - Роберто Боланьо

в первую очередь, но и ещё уважают. Он, к примеру, ввязался в полемику с Аурелио Бакой, великим мадридским писателем, тот просто вылез из кожи, чтобы предать его профессиональной анафеме, и даже из этой истории Иньяки вышел с честью, решив вопрос, так сказать, вничью.

Любопытно, Иньяки ведь подверг критике даже не этого самого Баку, а его протеже. Можно только представить, что было бы, если бы он покусился непосредственно на мадридскую литературную святыню. В моём скромном представлении всё дело в том, что Бака является классическим образцом унамуновского типа, в последние годы это не редкость, такие не упускают возможности влезть на кафедру и прочитать мораль, захлёбываясь от испанского пафоса, а Иньяки — типичный провокатор-камикадзе, его хлебом не корми, дай нажить себе врагов и усесться в лужу всей задницей. Рано или поздно они не могли не столкнуться. Бака должен был дать по мозгам Эчаварне, привести в чувство, одёрнуть, ну и так далее, а по сути вопроса оба они находятся в так называемой левой, всё более размываемой, части культурного спектра.

Одним словом, когда он мне всё разъяснил про дуэль, я по-прежнему думал, что это пустое. Страсти по Баке нас довели до того, что теперь мы вершим литературное правосудие с оружием в руках? Не стесняемся мелодрамы? Но Иньяки сказал, что тут дело в другом. Он сам несколько путался, однако настаивал, что к тому спору дуэль отношения не имеет, и что у него просто нет другого выхода, кроме как принять вызов (или я сильно ошибаюсь, или он почему-то упомянул «Обнажённую, спускающуюся по лестнице» — я так и не понял, причём здесь Пикассо). Одним словом, пусть я ему конкретно скажу, согласен ли я быть его секундантом, да или нет, надо срочно решать, потому что дуэль в тот же день.

Что мне оставалось? Разумеется, я сказал да, где встречаемся, во сколько? Но когда Иньяки повесил трубку, я призадумался, а нужны ли мне на жопу такие приключения. Живу себе спокойно, никого не трогаю, ну развлекаемся иногда как можем, шутки там прибаутки, но какая нужда лезть в разборки, которые никогда хорошо не кончаются. Чем дальше, тем больше (в таких ситуациях надо не думать, не разбирать всё по полочкам) — с какого ляда Иньяки позвал секундантом меня? У него есть друзья и поближе, а мы с ним работаем в той же газете и видимся иногда в «Джардинетто», «Саламбо», в баре на Лайе — и что после этого, записывать нас в друзья?

Поскольку до дуэли оставалось всего несколько часов, я позвонил Иньяки в надежде всё ещё застать его дома, но, разумеется, не застал. Он, видимо, позвонил мне и сразу ушёл, уж не знаю куда, дописывать последнюю статью или в церковь молиться. Тогда меня как озарило, что нужно сделать. Я позвонил Квиме Монистроль на сотовый. Если явиться в компании женщины, всё сразу приобретёт не такой похоронный оттенок. Перед Квимой, естественно, я распинаться не стал, а сказал только: солнышко, ты мне нужна, я встречаюсь с Иньяки Эчаварне, и мы хотим, чтоб ты тоже была. Квима спросила, во сколько, и я сказал, прямо сейчас, извини. Квима сказала, ладно, давай, заезжай за мной в Корте-Инглес или что-то такое. После этого я собирался ещё обзвонить пару-тройку знакомых, не мог успокоиться, и тут только заметил, как меня всё это взбудоражило. Никого дома не оказалось.

В полшестого подобрал Квиму: она в ожидании курила на углу площади Уркинаона и Пау-Кларис, я сделал смелый разворот, и через секунду отчаянная журналистка сидела на переднем сиденье рядом со мной. Сотни машин разгуделись, даже полиция замаячила в зеркале заднего вида, так что я сразу нажал на газ и рванул в сторону магистрали А-19 к Маресме. Квима, конечно, спросила, куда я девал Эчаварне (чего к нему так липнут женщины?), я объяснил, что он ждёт в Пол-де-Маре, в кафе «Лос Каламарес Фелисес» у бухточки, где весной и летом устраивают нудистский пляж. Всю дорогу (а заняла она меньше двадцати минут, мой пежо бегает, как антилопа) я сидел как на иголках, слушая россказни Квимы и не находя удобного момента посвятить её в цель поездки в Маресме.

Как назло, в Сант-Поле мы потерялись. По мнению местных жителей, нам следовало держаться как бы на Калелью, но метров через двести, проехав бензоколонку, резко взять влево, как едут в горы, но только потом опять свернуть, на этот раз вправо, проехать через туннель (какой, спрашивается, туннель?), снова оказаться на шоссе, идущем вдоль побережья, а там уж в полном одиночестве, не окружённое больше ничем, возвышается заведение, известное под названием «Лос Каламарес Фелисес». За полчаса мы с Квимой переругались, но всё же наткнулись на этот несчастный бар. Мы опоздали, и я уже думал, что упустим Иньяки, но первое, что я увидел, был его красный «сааб» — по сути, не первое, а единственное, что мы там увидели. Этот красный «сааб» взъехал на песок и стоял в зарослях, а поодаль красовалось заброшенное здание с немытыми окнами, которое, по-видимому, и звалось «Лос Каламарес Фелисес». Я нажал на гудок и встал рядом с машиной Иньяки. Не сговариваясь, мы вдвоём остались внутри. Тут появился и сам Иньяки, который шёл с другой стороны ресторана. Я опасался, он станет пенять опозданием, но он и не заикнулся, как и о том, что я приволок с собой Квиму. Я спросил, где же противник, Иньяки с улыбкой пожал плечами. Потом мы втроём побрели в направлении пляжа. Когда Квима узнала, зачем мы здесь (рассказал ей Иньяки, чётко и внятно, в немногих словах, мне бы так не удалось), она пришла в приятный экстаз, и на минуту мне показалось, что всё как-нибудь обойдётся. Во всяком случае, все мы смеялись. На пляже не было ни души. Что-то не едет, сказала Квима с оттенком лёгкого разочарования.

В этот момент с северного края пляжа, где камни, появились две фигурки. У меня в груди ёкнуло. Я последний раз дрался лет в одиннадцать-двенадцать и с тех пор физических разборок всегда избегал. Вон они, сказала Квима. Иньяки взглянул на меня, потом на море, и только тут я подумал, что в этой сцене есть что-то непоправимо смешное, шутовством же попахивал и мой приезд. Две фигуры, возникшие между камней, продолжали приближаться вдоль берега, и наконец остановились метрах в ста от нас, так что было достаточно хорошо видно пакет, который держал один из них, с торчащими из него шпагами.