Дикие сыщики - Роберто Боланьо

стенда охвачено. А в реальности и много больше. Далеко не всё видно глазу. Так или иначе, место под солнцем я себе на этой ярмарке обеспечил. Крушения, литературная клетка 3*3=9, всё позади. Было непросто. Я обошёл А и Б, что повисли с трубы и капают кровью. Мне самому до сих пор труба эта снится, но всё далеко позади. Я человек культурный, так что застенки мои умозрительны. Впрочем, стихи и застенки довольно дружны. Да и вообще я люблю как взгрустнётся. Это я брежу, или сейчас наяву на другом конце ярмарки пропел петух? Не исключаю ни то, ни другое. Петухи вообще-то поют на заре, а сейчас, если не врут часы, уж двенадцать… Вот слоняюсь, говорю здрасьте коллегам, которые тоже слоняются. Туда на сюда = симпатичный застенок, обитель в литературном раю. Меряю, меряю её шагами. Да, достойным поэтом: по-видимому, наша песнь — самый мягкий из приговоров. Вот молодёжь тоже смотрит на книжки и шарит в карманах, зияющих бездной надежды, а нет ли там денег. 7+1=8, я так считаю, особенно если смотреть краем глаза на эту читающую молодёжь, отчего на чужие весёлые лица, как айсберг, вдруг наползает расплывчатый образ чего-то, какая-то тень. Все мы сплошным потоком проходим под той трубой, где зацепились А и Б, капают кровью на бедных прохожих, попробуй теперь отстирай. Впрочем, всё образы, бледные тени — и мы, и труба — а тень на тень руки не поднимет. Ещё, говорю это себе в защиту, трубу эту каждый носит с собой. В иных широтах она называется мафия. Вот кабинет, вот включённый компьютер, пустой коридор. Тень на айсберг = пустой коридор, и только наш страх постепенно наполняет его людьми, посетителями книжной ярмарки, ведь и слоняются они вовсе не с тем, чтобы найти подходящую книжку, а чтобы впустить в полую сердцевину вещей, в которых они уверены, уверенность ещё большую, настоящую, окончательную, заполняющую все пустоты. Так выглядит жизнь в минуты уныния. Табуны. Висельники. Скальпель режет по телу. А и Б умножить на книжную ярмарку = множество тел, невесомых, как нить накала, будто вчера мой редактор дал мне под зад или сунул мне в зад. Бланшо{89} говорил, а что, смерть неплохое решение. 31 х 31 = 962 причины одна лучше другой. Вчера мы принесли молодого южноамериканского писателя в жертву на городском алтаре. Пока его кровь текла по барельефу наших амбиций, я думал о своих книгах и о забвении, и всё, наконец, обрело смысл. Писатель, как мы установили, не должен выглядеть писателем. Он должен выглядеть как банкир, как безбедно живущий сын богатых родителей, как профессор математики, как начальник тюрьмы. Древовидно. Хотя, вот парадокс, и слоняется с места на место. Древообразность на трубу = коридор нашей победы. И как получается, что молодёжь, читатели по антономасии, не замечают, что мы им врём? Ведь достаточно на нас взглянуть! Мошенничество у нас на роже написано! Но вот не замечают, поэтому мы безнаказанно можем декламировать: 8, 5, 9, 8, 4, 15, 7. Можем слоняться и говорить здрасьте (я, по крайней мере, говорю здрасьте всем без разбору, и присяжным, и осужденным, и спонсорам, и студентам) и славословить сексапильность пидора, мужественность импотента и безупречную честь рогоносца. И никто не пожалуется, и никого не покоробит. А нам остаётся в ночной тишине ползти на четвереньках к костру, что в этот таинственный час, безотзывно, кто-то где-то для нас разложил. Случай ведёт нас, хотя сами мы мало что предоставили на волю случая. Писатель должен выглядеть цензором, вот как нас учили старшие, и эту великолепную мысль мы должны довести до упора. Писатель должен выглядеть как газетчик. Писатель должен выглядеть карликом и ДОЛЖЕН выжить. Если бы нам не приходилось читать, то вся наша работа была бы лишь точкой в сплошной пустоте, сведённая к минимальному выражению мандала — тихо, стоишь на одной ноге, а другая зависла уже по ту сторону смерти. Фантазии. Фантазии. В какой-то складке времени, давно затерянной в прошлом, нам всем хотелось быть львами, а вышли кастрированные коты. Коты-кастраты, женатые на дохлых кошках. Всё, что начинается как комедия, заканчивается как упражнение в криптографии.

Пабло дель Валье, книжная ярмарка, Мадрид, июль 1994 года. Вот я сейчас расскажу вам, что значит великая честь быть поэтом. Помню время, когда я был нищим и звался незамысловато — Педро Гарсиа Фернандес. Хотя был талантлив и, как молодой человек, симпатичен. Знал я тогда одну женщину. То есть, знал-то я многих, но в первую очередь именно эту. Имя её лучше будет не называть. Она меня очень любила. Работала она на почте. Каким-то начальником в почтовом отделении, говорил я, когда спрашивали. Не говорить же, что почтальоном. Мы вместе жили какое-то время. Уходила она спозаранку, а возвращалась не раньше пяти. Я просыпался от звука захлопнутой двери — тихонько-тихонько, жалела меня, не хотела будить. Просыпался — садился писать. Писал в основном о возвышенном. Замки, усадьбы. Устав, принимался читать. Пио Бароху, Унамуно, Антонио и Мануэля Мачадо, Асорина. Проголодавшись, спускался на улицу, в одно кафе, где меня знали. После обеда правил написанное. Потом она возвращалась с работы, и мы разговаривали друг с другом. О чём говорить с почтальоншей? Да обо всём. Я рассказывал, что написал за день, и что буду писать дальше: аннотацию к Мануэлю Мачадо{90}, стихотворение о Святом Духе, эссе, начинающееся с фразы Унамуно: Испания болит и у меня. Она говорила, что там творится на улицах, где она ходит, и каково вручать письма, про необычные марки, про лица людей, перевиданных за долгий день разнесения почты. Наконец, наступал тот момент, когда я не выдерживал и говорил «ну, я пошёл». Я отправлялся по барам Мадрида, иногда заходя на литературные сборища, но, по правде сказать, в основном если там выставляли закуски и наливали бесплатно. Похаживал в «Каса де Америка», слушал напыженных латиноамериканских писателей, ходил в «Атеней», слушал вальяжных испанских, а потом встречался с друзьями, обсуждали, кто над чем работает, или все вместе ходили к Маэстро. Но среди всей этой литературной болтовни я постоянно слышал негромкий топоток своей женщины, в плоских туфлях обходящей участок, таща на плече почтальонскую жёлтую сумку или волоча за собой, тоже жёлтую, тележку (если почты уж очень много), и я переставал следить за тем, что говорится вокруг, и сам утрачивал не только стройность речи, но, бывало, и вообще способность говорить впопад, а потому часто беспомощно