Дикие сыщики - Роберто Боланьо

аэропорту. Про жизнь двух писателей, где к концу всё покрыто туманом. Вообще все истории, рассказанные в аэропорту, быстро забываются, если они не любовные, а эта как раз не любовная. Писатели-то настоящие, мы с ними были знакомы. Артуро, во всяком случае, знаком. Откуда? По Барселоне? Парижу? Мехико? Да уж сейчас и не вспомню. Писатели один из Перу, другой с Кубы, хотя голову на отсечение не дам (Артуро тогда называл не только страны, он упоминал и фамилии, но я невнимательно слушал). Судя по всем деталям, нашего поколения люди, то есть, родились в пятидесятые годы. Их судьбы, как выразился Артуро, «весьма поучительны». Перуанец — марксист, начитался Грамши{92}, Лукача{93}, Альтюссера{94} (впрочем, не только, он и Гегеля, Канта, кого-то из греков читал), а кубинец — такой беззаботный рассказчик. Можно изобразить с больших букв: Беззаботный Рассказчик. Не стремился освоить теорию и поглощал только романы, рассказы, стихи. Оба они, и кубинец, и перуанец, были из бедных семей — в одном случае из крестьянской, в другом из пролетарской, — но имели счастливое детство, поскольку оба обладали талантом радости жизни и волей к счастью. Артуро сказал, что, наверное, оба были чудесными детьми. А по-моему, дети вообще все чудесны. Призвание проснулось в них рано, перуанец стал писать стихи, а кубинец — рассказы, оба верили в революцию, оба — в свободу как более-менее каждый латиноамериканский писатель, родившийся в пятидесятые. Вот они встали на ноги и получили известность, их публиковали, хвалили на все голоса, превозносили как юные дарования континента, одного в поэзии, другого в прозе, все ждали, как они создадут свои решающие произведения, а случилось с ними то, что неизменно случалось со всеми действительно стоящими латиноамериканскими писателями 50-х годов рождения. Им открыла свой лик святая троица юности, любви и смерти. Как это отразилось на их творениях? Сначала почти незаметно: как будто стекло, что лежит поверх другого стекла, чуть-чуть сдвинули. Обратили внимание только ближайшие друзья. Затем они стали неуклонно катиться в пропасть. Перуанец получил грант и уехал из Лимы. Сначала путешествовал по Латинской Америке, но, конечно, потом его потянуло в Барселону, затем в Париж. Всё-таки, по-моему, Артуро познакомился с ним в Мексике, но по-настоящему подружился уже в Барселоне. Казалось бы, всё предвещает блестящее восхождение новой литературной звезды, но, кто его знает почему, в Испании его произведения, за незначительными исключениями, не вызвали энтузиазма ни со стороны издателей, ни в писательских кругах, — ни малейшего интереса. Потом он переехал в Париж и примкнул к перуанским студентам маоистских убеждений. Впрочем, в описании Артуро, он и всегда был маоистом: салонным таким, безответственным трепачом. Однако в Париже он с лёгкостью дал убедить себя в том, что он новый Мариатеги{95} — молот там, наковальня, неважно, которое из двух, но разит беспощадно во имя новой Латинской Америки. С чего Белано вообразил, что его перуанский приятель играет в игрушки? Были на то основания. Под перувийским пером в один день рождались тонны отвратной агитки, зато в другой день — эзотерический текст про Октавио Паса, в котором превозносился этот мексиканский поэт. Несерьёзно для маоиста. На самом деле, как публицист перуанец всегда был слабоват, за кого бы ни вступался и чьи интересы ни пытался представить, униженных и оскорблённых или Октавио Паса, — а поэт был хороший, местами просто даже совсем хороший. Не боялся экспериментировать. Однажды перуанец решил вернуться на родину. Наверное счёл, что настала пора Мариатеги ехать домой, или просто решил растянуть остатки гранта в дешёвой для жизни стране, чтобы успеть что-нибудь написать, больше не отвлекаясь на глупости. Но ему не повезло. Стоило ему ступить в Лиму, активизировалась коммунистическая партизанская группировка Сияющий путь, будто только его они и ждали. Новая политическая сила, с которой теперь приходилось считаться, грозила объять пламенем всё Перу, и понятно, что он не мог потихоньку отъехать в какую-нибудь горную деревушку, а должен был занять какую-то позицию, и с этого момента всё пошло под откос. Молодой человек, подающий надежды в национальной литературе, исчез навсегда, и на его место явился затравленный тип, утративший душевное равновесие, оставалось кусать себе локти, что глупо сменял Париж и Барселону на Лиму, где те, кто мог как-то оценить его поэзию, презирали его как собаку-предателя, а как раз-таки в глазах полиции он выглядел идеологом многосотлетнего партизанского движения, и не без оснований. На родине он оказался меж двух огней, его с одинаковой лёгкостью могла ликвидировать что полиция, что Сияющий путь. И те, и другие имели причины, справедливо полагая его писания вредными для себя. Всё, что он предпринимал для спасения собственной шкуры, толкало ещё дальше к гибели. Он растерялся, пал духом, бывший поклонник банды четырёх[124] и культурной революции превратился в приверженца теорий мадам Блаватской. Вернулся в лоно католической церкви, стал ярым поклонником Иоанна Павла II и заклятым врагом теологии освобождения[125]. Полиция не доверяла внезапному перерождению, держа его на прицеле, друзья же поэты, напротив, поверили и руки больше не подавали, а вскорости и жена бросила. Но перуанец упорствовал в своём безумии и не сдавался. Денег он, разумеется, не зарабатывал. Вселился к отцу и жил за его счёт. Отец умер, тогда содержать его стала мать. А он всё писал и печатал тома, очень неровные по содержанию, где моментами проскальзывала блестящая и неуверенная в себе ирония. Пройдёт много лет, он начнёт похваляться половым воздержанием с 1985-го года, ещё — потеряет всякое чувство стыда, меру, контроль над собой. Будет петь преувеличенные дифирамбы другим (преувеличенными я называю их потому, что речь всё же идёт о латиноамериканских писателях) и беззастенчиво славить себя самого, его перестанет сдерживать даже страх показаться смешным. И несмотря на это всё иногда он выдавал замечательные стихи. Помню, Артуро сказал, что самыми выдающимися поэтами двух Америк этот человек считал Уитмена и себя. Вот такой странный случай. С кубинцем же было иначе. Кубинец был гомиком, а революционная власть гомосексуализма не жалует, поэтому, слегка насладившись мгновением славы и выпустив два превосходных (и тоже коротких) романа, он вдоволь нахлебался того дерьма и тупизма, который в истории сходит за революцию. Его постепенно стали лишать всего, что ещё оставалось: прогнали с работы, не публиковали, настойчиво вербовали в стукачи, вали слежку, вскрывали письма. В конце концов, разумеется, посадили. То есть, выбивали всемерно из него этот гомосексуализм, они, кубинцы, упорные, не хотели всё же терять такой кадр