Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Приехали в парк. С этим всё ясно. Вошли, сели на нашу всегдашнюю лавку под большим густолиственным деревом (тоже, наверное, чахло, как все остальные деревья, растущие в Мехико, только пока незаметно) — сели, и сразу же дон Октавио, вместо того, чтоб оставить меня и пойти на прогулку, как в предыдущие дни, повернулся ко мне и спросил, сделала ли я то, о чём он накануне просил. Я сказала, конечно. Список готов, дон Октавио, множество разных фамилий. Он улыбнулся, не помню ли я наизусть хоть какие-то из них, тогда я покосилась (смеётся он, что ли?) и вынула список из сумочки. Он говорит мне: Кларита, проверьте, пожалуйста, кто этот парень. И всё. Я поднялась со скамейки и, как идиотка, встала на стражу, готовясь к приходу того человека, выждала время, поймала себя на том, что хожу взад-вперёд, в точности повторяя траекторию дона Октавио в предыдущие дни и заставила себя перестать. Смотреть в сторону дона Октавио я не решалась, остановив взгляд на той точке, откуда, по моим расчётам, должен был появиться гуляющий, чью личность мне предстояло установить. И гуляющий впрямь появился, как в те два раза и как по часам, и принялся прохаживаться точно так же, как раньше. Я не хотела тянуть эту пытку, поэтому подошла и спросила без обиняков, кто он такой. Он ответил, я Улисес Лима, висцеральный реалист, предпоследний поэт этого направления в Мексике. Я, скажу честно, была несколько обескуражена. Накануне, возясь с поручением дона Октавио, я прошлась по содержаниям больше десятка последних сборников, да и не только последних, но и пораньше, включая знаменитую антологию Сарко (более пятиста новых поэтов!), но эта фамилия мне не встречалась. Тогда я спросила: взгляните туда, на скамейку, вы узнаёте, кто там? Да, говорит, узнаю. Я решила расставить все точки над «и»: кто же? Он отвечает: Октавио Пас. Я спросила: хотите присесть рядом с ним ненадолго? Он пожал плечами, что вроде согласен и побрёл за мной в направлении скамейки. Дон Октавио следил с большим вниманием. Мы подошли. Надо, наверно, представить, подумала я и сказала: дон Октавио Пас — Улисес Лима, поэт, висцеральный реалист. Дон Октавио подвинулся, приглашая его на скамейку, и проговорил: висцеральный реалист, висцеральный реалист, — (будто припоминая), — а это разве не объединение Сесарии Тинахеро? Так называемый Лима уселся к нему на скамейку, издал шумный выдох, как лёгкие опорожнил, очень странно: да, так называлось объединение Сесарии Тинахеро. И оба они погрузились в молчание, не сводя взгляда друг с друга. Невыносимо неловко, уж если вы спросите. А чуть подальше из зарослей вылезли двое бродяг, я ещё больше разнервничалась и спросила: а что ж это за объединение такое? Вы с ними были знакомы?

Вместо этого могла спросить что угодно. Заметить, какая сегодня погода. Дон Октавио взглянул этими дивными своими глазами и говорит, Кларочка, во времена висцеральных реалистов мне было от силы лет десять. Это какой же год, двадцать четвёртый, я думаю? — обратился он к этому Лиме.

И тот сказал: да, плюс-минус, двадцатые годы, — с такой тоской, таким дрогнувшим голосом, что, кажется, в жизни не встречала такого уныния. Мне сделалось совсем дурно. Глаза дона Октавио, тоска незнакомца, бульварная встреча (в парке Ундидо! я что, неправа?), неухоженность, — всё это вместе сразило меня, подкосило под корень, и я отошла, пусть вдвоём говорят. Под предлогом, что мне надо просмотреть расписание дел на сегодня, отсела на самую дальнюю скамейку и достала составленный мной накануне список всех представителей новых поколений в мексиканской поэзии, прочитала от корки до корки, и, точно могу вам сказать, не было там никакого Улисеса Лимы. Сколько времени длилась беседа? Недолго. Оттуда, где я сидела, всё выглядело тихо, мирно, вполне безобидно. Потом так называемый поэт поднялся, протянул руку дону Октавио и ушёл. Я видела, как он побрёл к выходу из парка. Бродяг, возившихся в зарослях, стало уже не двое, а трое, и все они явно направились к нам. Пойдём, Кларита, сказал дон Октавио.

На следующий день, как я и ждала, мы уже не поехали в парк Ундидо. Дон Октавио встал в десять утра и принялся за статью в следующий номер журнала, который он публиковал. Мне то и дело хотелось его расспросить поподробней о нашей только что закончившейся трёхдневной эпопее, но что-то удерживало. Здравый смысл? Что было, то было. Уж если я, единственный очевидец от первой и до последней минуты, не сообразила, что, собственно, произошло, мне наверное лучше и дальше остаться в неведении? Прошло около недели, дон Октавио вместе с сеньорой уехал выступать на конференцию в США, в какой-то университет. Я, конечно, их не сопровождала. Как-то утром, пока он был в отъезде, я поехала в парк Ундидо, меня подмывало опять бросить взгляд на Улисеса Лиму. Только на этот раз я не осталась сидеть на виду, а осталась в кустах, из которых мне открывался хороший обзор на полянку, где впервые встретились дон Октавио с незнакомцем. В первые минуты ожидания сердце так колотилось, что пульс был наверно под сто. Я закоченела, но, потрогав щёки, обнаружила, что они так горят, будто голова сейчас взорвётся. Потом наступило разочарование, и, уходя из парка часов в десять, я чувствовала облегчение, чуть ли не счастье, не спрашивайте почему, не смогу объяснить.

Мария Тереза Солсона Рильбо, спортзал гимназии Хор-ди, ул. Хосеп Таррадельяс, Мальграт, Каталония, декабрь 1995 года. История грустная, но, ей-богу, теперь уже, задним числом, так и тянет расхохотаться! Мне нужно было сдать комнату, он пришёл по объявлению первый, произвёл хорошее впечатление, и мы договорились, хотя у меня мало веры латиноамериканцам. Он заплатил вперёд за два месяца и тут же вселился. В те времена я ещё принимала участие во всех соревнованиях, выступала на уровне Каталонии, хотя работала официанткой в приморской туристической зоне Мальграта, в баре «Сирена». Когда я спросила, чем он занимается, он сказал пишу, из чего я почему-то сделала вывод, что журналист, в газете работает, а я тогда к журналистам питала особую слабость, поэтому решила отличиться и в первый же вечер, как он вселился, пошла стучать в дверь, звать его с нами ужинать в пакистанский ресторан. «С нами» — это со мной и с Пепе. Мы с Пепе ничего там, конечно, не ели (так, взяли себе по салату), зато лично знали хозяина, сеньора