Дикие сыщики - Роберто Боланьо

предложил, спрашивай, дескать, что тебя интересует. Ну, я выяснила, что до меня он жил под Мальгратом, недавно из дома ушёл Почему, не сказал. Я узнала, что он разведён, у него сын в Аренис-де-Мар. Он ездил туда по субботам, и мы иногда вместе садились на поезд. Я ездила в Барселону встречаться с Пепе или с другими друзьями из спортклуба «Muscle», а он ездил в Аренис увидеться с сыном. Как-то вечером, когда он сидел в «Сирене» и пил свой ромашковый чай, я спросила, сколько ему лет. Он сказал за сорок, хотя он на столько не выглядел, максимум на тридцать пять, о чём я ему и сообщила. Сколько мне, он не спросил, я сама поспешила сказать: тридцать пять. Ух, не понравилось мне, как напряжённо он улыбнулся в ответ. Как-то закомплексованно. Или ему и правда уже всё равно? Я по природе борец, оптимист, и верю, что человеку страдать вовсе не обязательно. В тот вечер, увидев эту улыбку, я упомянула, не знаю зачем, что вот так никого и не родила (а хотелось), и замуж не вышла, и денег не нажила, за версту видно, а вот не сдаюсь и считаю, что можно добиться и можно построить всё так, чтобы жизнь была в кайф, только нужно стараться, стремиться. Зачем я несла эти глупости?

Я же сама пожалела, как только закрыла рот. Разумеется, он соглашался, конечно-конечно, чего спорить с дурой. Но разговорились. И так с каждым разом всё больше. За завтраком поутру, вечером в «Сирене», куда он отправлялся, закончив рабочий день. А то, кто его знает, в разгар — ведь писатели пишут беспрерывно, я и во сне слышала стук машинки, где-нибудь так в четыре утра. Так вот, мы болтали обо всём на свете. Однажды, глядя, как я работаю со штангой, он спросил почему я увлеклась культуризмом. Что значит почему, спросила я, просто нравится. И давно? — спросил он. С пятнадцати лет, ответила я. А что, ты находишь в этом занятии что-то странное? Неженственное? Ну, всё-таки девушки-культуристки — явление редкое, ответил он. Задевал иногда за живое. Можно было, конечно, ответить, какая я тебе девушка — мягко говоря, взрослая женщина, — но всё, что я сказала, это что популярность культуризма среди женщин с годами растёт. А потом, и опять неизвестно с чего, рассказала, что два года назад — не прошлым летом, а позапрошлым — Пепе раздобыл нам халтуру на дискотеке в Граманете, выступать в шоу. Каждому дали сценическое имя, мне досталась Самсона, и нам полагалось вставать во всякие позы на той же эстраде, где показывали стриптиз, и ещё поднимать штангу, вот, собственно, и всё, но сценический мой псевдоним раздражал меня страшно. Какая я им Самсона! У меня имя есть! Я Тереза Солсона Рильбо. Но что делать, не упускать же такую возможность, платили нам очень неплохо, причём Пепе всё твердил, что такие места посещают рекрутеры — люди, которые ищут моделей для всяких специальных журналов. В нашу бытность на этой работе никто вроде не приходил (нас, во всяком случае, никуда не позвали), но мы со своей стороны делали всё, что положено. Что же тебе не понравилось в этой работе? — полюбопытствовал мой постоялец. Я же тебе объясняю, ответила я после некоторого раздумья, псевдоним был дурацкий. Я не против псевдонимов в принципе, я только считаю, что каждый себе должен сам выбирать. С какой стати Самсона? Я за всю жизнь не додумалась бы так назваться. Силачка-Самсонша! Это же полный отстой! А ты бы как назвалась? — спросил он. Я бы назвалась Ким. В смысле Ким Бейсингер? Я так и знала, что он это спросит. Нет, ответила я, Ким Чижевски. А кто такая Ким Чижевски? Чемпионка нашего вида спорта, ответила я.

В тот же день, только позже, я показала альбом с фотографиями, чтобы ввести его в курс, кто такая Ким Чижевски и бесподобная Ленда Мюррей, а также Сью Прайс, Лаура Креаваль, Дебби Муггли, Мишель Ралабат, Наталья Мурниковейне. А после альбома мы отправились прогуляться по Мальграту — жаль, не было машины, а то могли бы съездить на какую-нибудь дискотеку в Льорет, например, я там знаю кучу народу. Хотя я везде знаю кучу народу. Я же общительная, я сказала, я верю в счастье, а счастье может быть только с людьми. Короче, так мы и сошлись. Как говорится. Каждый из нас уважал чужое пространство и жил своей жизнью, но мы с каждым днём больше и больше общались, установился обычай вести разговоры, и начинала, как правило, я — не знаю, чего так тянуло, и, может, меня соблазняла та мысль, что он писатель. Дальше, демократично, и он что-то рассказывал, так что я сориентировалась в деталях его жизни тоже: узнала, что его оставила жена, что он до безумия любит сына, что когда-то его окружали друзья, а теперь никого не осталось. Он рассказал, что была у него большая любовь в Андалузии, и я всё выслушала терпеливо, а потом сказала, что жизнь — это долгая штука, в ней много любовей. Тут мы первый раз сильно поспорили. Он утверждал, что немного, и процитировал стихотворение, я попросила его записать мне в блокнот, где я помечаю заказы, чтоб выучить наизусть. Стихотворение какого-то француза. В общих словах, там говорилось о грустности плоти, и что им, автором стихотворения, уже прочитаны книги. Все, что бывают. Вот это мне непонятно, заметила я.

Я, к примеру, не так уж и много читаю, но, думаю, даже для тех, кто читает запоем, невозможно прочесть всё на свете. Книжек так много, и даже не вообще книжек, а настоящих, хороших. Их столько написано, целые полки! Можно читать круглосуточно, и всё равно ты их не прочитаешь. Да и среди остальных, не лучших книжек, должно же быть что-то стоящее, не все же они однозначно плохие. Потом заговорили о «грустности плоти», что он хотел этим сказать? Что он перетрахал всех женщин в мире? Что так же, как прочитал книги, все до единой, он переспал с каждой женщиной в мире? Прости, Артуро, сказала я, но всё это такая чушь. Так не бывает. Он начал смеяться, забавно, наверно, ему показалось обсуждать такие вещи со мной: почему не бывает. Бывает. Нет, не бывает, сказала я, разве только в мечтах, а на самом деле мне что-то подсказывает, что небось вообще никаких у него не было женщин. Так мне кажется. И про книги он заливает, вовсе не