Дикие сыщики - Роберто Боланьо

отправились. Я поначалу не сообразила (мы не обменялись ни словом) и поехала в сторону Койоакана, но когда дон Октавио заметил, то велел не терять времени и сразу везти его в парк. Повторилось всё то же самое. Он оставил меня сидеть на лавочке, а сам стал прогуливаться взад-вперёд вокруг того же места, что и вчера. Перед этим я заставила его принять таблетки, и он не сопротивлялся. Вскоре там уже был наш вчерашний знакомый, и при его появлении дон Октавио послал мне взгляд, словно бы говорящий: вот видишь, Кларита, не зря мы пришли. Тот тоже взглянул на меня, а потом на дона Октавио, и на минуту в его походке, как мне показалось, возникла какая-то нерешимость, будто он толком не знает, что делать. Но не развернулся, как я испугалась сначала, а тоже принялся ходить взад-вперёд, каждый раз поднимая глаза, когда навстречу ему шёл дон Октавио — первые раза три настороженно, а потом, я заметила, оба расслабились и погрузились в себя, так что, пересекаясь, уже не смотрели друг на друга. Тут я обратила внимание, что они оба бормочут, но не словами, а вроде считают. Что они там считали, не знаю. Логичней всего, как теперь размышляю, шаги, или же в голове перебирали примеры на сложение, вычитание, умножение, деление, потому что к концу дон Октавио очень устал. Глаза-то блестят (какие у него были глаза!), но вид совершенно замученный, как бегом бежал. Я даже разволновалась, что не проследила, как бы чего не случилось. Не дай Бог что-нибудь с сердцем! По дороге успела даже вообразить, как в приёмном покое той же больницы, куда дон Октавио ходил проверяться, меня окружают все наши мексиканские писатели (его же так любят, поэты особенно!), и вот меня призывают к ответу, как же я не уберегла единственного нашего отечественного нобелевского лауреата, и как вообще получилось, что дона Октавио хватил удар в прозаическом городском парке, что там ему было делать вдали от мест всякого общественного значения, где полагалось находиться моему патрону. Мне и ответить-то было бы нечего, разве сказать чистую правду, но всё равно бы никто не поверил, уж лучше смолчать. Такие вот мысли крутились, а вокруг полно машин, с каждым днём хуже и хуже, что с городом делается, и в голову лезет одно: не дай Бог что случится, с меня же и взыщут, — едва очнулась, когда дон Октавио вдруг говорит, поехали, Кларочка, в университет, мне надо кое с кем встретиться. Вроде бы всё нормально, не то чтобы дон Октавио изменился в лице или не владел собой, но в сердце уже как занозу всадили, предчувствие какое-то, и особенно когда, часов в пять, он вызвал меня в кабинет и велел приготовить список мексиканских поэтов 1950-го года рождения и моложе. Ничего странного в этой просьбе не было, мало ли я получала таких поручений, но всё вместе взятое выбивало из колеи, даже дон Октавио заметил (и как не заметить, когда у меня аж руки трясутся и сердце колотится, как у пойманной птички!). Прошло полчаса, он опять меня вызвал, вхожу, а он вдруг от стола: ты мне доверяешь? Ну, я отвечаю: что за вопрос, дон Октавио! Как вам пришло в голову даже спросить! Он пропускает мимо ушей и опять повторяет вопрос. Я ему, ну конечно, кому же мне и доверять, как не нам! Он говорит, ну тогда вот что: о том, что мы здесь обсуждаем, где мы были, что видели, что будет завтра, — ни слова ни одной живой душе, договорились? Клянусь своей покойной матерью, кому же я расскажу! — обиделась я. Он сделал решительный жест, как муху прихлопнул, и говорит: ведь я этого парня знаю. Не может быть! — поразилась я. А он продолжает, что много лет назад его хотела похитить левацкая организация каких-то сумасшедших. Меня опять бросило в дрожь, только и смогла выговорить, что такие вещи, дон Октавио, не укладываются в голове. Что ж, сказал он, подобным опасностям подвергается всякий общественный деятель, так что перестань, Кларита, трястись, а иди налей себе виски или что-нибудь, только уже успокойся. Тот человек — террорист? Он из группировки? — спросила я. Если я не ошибаюсь, — подтвердил он. Ради чего же вас похищать? — не могла понять я. Зачем похищать, по-видимому, навсегда останется тайной. Может, хотели внимания и обижались, что не получают его от меня. Это правда, люди подчас мстят за такие смешные обиды, отозвалась я. Не принимай близко к сердцу, Кларита, я сам не уверен, что это не шутка и не глупый слух. Ничего себе шуточка! — не удержалась я. Во всяком случае, выкрасть меня никто никогда не пытался, — подвёл он итог, — но слух действительно пустили такой громкий, что и до меня донёсся. Как же вы себя повели, когда узнали? — не могла не спросить я. Как повёл? Да никак. Посмеялся и забыл.

Следующим утром опять парк Ундидо. Ночью я очень не выспалась, вся извелась, не помог даже Амадо Нерво. (Обычно бальзам на душу, хотя никогда не призналась бы дону Октавио, что почитываю Амадо Нерво. Других да — Карлоса Пельисера, Хосе Горостису — я их всех честно перечитала, но, скажите, какой в них толк, когда человек желает успокоиться, а в идеале — уснуть? Тогда не только их, но и Амадо Нерво читать не стоит, а вернее всего посмотреть телевизор, причём чем глупее программа, тем лучше.) Потому у меня под глазами были такие круги, что ничем не замажешь, голос сел как прокуренный и пропитой, будто всю ночь Бог знает чем занималась, но дон Октавио ничего не заметил, мы не сговариваясь сели в «фольксваген» и отправились в парк Ундидо так, будто всю жизнь только этим и занимались. Больше всего меня убивало, как быстро смиряешься с любым порядком вещей! То есть, мы там всего два раза и были, теперь вот ехали в третий, а мне начинало казаться, что на самом деле много дольше, я уже и сосчитать была не способна, как нормальный человек, и если бы я припомнила, что катавасия с парком и незнакомцем тянется только три дня, я бы только больше разволновалась, хоть плачь, врезаться в стену — и дело с концом, едва держала себя в руках, напоминая себе, что я за рулём, и гнала прочь все мысли и про Ундидо, и про человека, объявляющегося там в то же время, что и мы. Короче говоря, не только физически измочалена после