Дикие сыщики - Роберто Боланьо

порядок даже с лекарствами, которые были положены в моё отсутствие. На такой случай снимаю трубку, звоню или из дома, или откуда по времени будет пора, говорю домработнице: принял восьмичасовые? Идёт проверять. Если так и лежат в стаканчике, где я оставила, я говорю: отнеси, пусть примет. Иногда подходила даже и не домработница, а сама сеньора, но я и тут не сдаюсь: дон Октавио принял лекарство? Сеньора Мария-Хосе начинала смеяться, ох, Клариса, Клариса (она меня почему-то Кларисой звала), ты не боишься, что я приревную? И только представьте, когда она так заявляла — зардеюсь, как красная девица, неизвестно от чего больше, от её слов или от страха, что заметит. Вот я дура-то! Как же она по телефону заметит, что я покраснела? Но дело есть дело, звонить и за ним проверять до минуты, иначе какой же толк от лекарства, если нерегулярный приём?

Помимо этого я составляла для дона Октавио расписание, где надо было учитывать встречи, приёмы, приглашения на конференции, на открытие выставок, на юбилеи, защиты, — куда его только ни звали, и если б он всё посещал, не осталось бы времени и строчечки написать, я уж не говорю о серьёзных статьях, даже стихах. Поэтому я заносила в его расписание всё поступившее, а уж они с сеньорой Марией-Хосе изучали его просто под лупой, что там можно выкинуть, очень придирчиво, и я, бывало, смотрю из своего уголка и думаю: правильно, так им и надо, а то, что ли, каждый будет злоупотреблять вниманием дона Октавио?

А потом наступила другая эпоха, парка Ундидо, и, если вы меня спросите, ничего в этом парке нет интересного. Может, раньше и было, но с тех пор он зарос, превратился в какое-то логово жулья, насильников, пьяниц и женщин лёгкого поведения.

Дело было так. С утра я приехала в дом, как обычно, ещё до восьми, а дон Октавио уже встал и ждал меня на кухне.

Только завидел меня, говорит, не могли бы вы сделать мне одну любезность, Кларита, свозить меня кое-куда в своей машине? А, каково? Как будто я хоть раз в жизни ему отказала в какой-нибудь просьбе. Я говорю: ну конечно, куда скажете, туда и поедем. Но он не уточнил, а молча сделал неопределённый жест, приглашая меня выйти наружу. В машине сел рядом со мной, машина — всего лишь «фольксваген», не разгуляешься. Когда он рассеянно втиснулся рядом со мной, я на минуту расстроилась, что не могу предложить транспорта поудобней, но вслух ничего не сказала, а то как бы он не подумал, что я намекаю на скромное жалованье — платил-то мне он, значит он как бы и виноват, что машина у меня подкачала, а я за всю свою жизнь ни разу и в мыслях не попрекала дона Октавио. Так что смолчала, не стала извиняться, и мы поехали. Первые несколько улиц наугад, потом обогнули Койоакан и оказались на Повстанцах. Когда завиднелся парк Ундидо, он велел искать место, где встать. Мы вылезли из машины, дон Октавио осмотрелся и вошёл в парк, в этот час тот был не то что наполнен народом, но и не совсем пуст. Прогулка разбудит в нём воспоминания, подумалось мне. Чем больше мы углублялись, тем парк был заброшенней. Я обратила внимание, что его запустили до немыслимого состояния, то ли поддерживать не на что, то ли никому не нужно, лень, бесхозяйственность страшная. Внутри парка сели на лавочку, и дон Октавио стал скользить взглядом по купам деревьев, поднял глаза в небо, пробормотал несколько слов, я даже не разобрала. В последний момент схватила в машине таблетки и бутылочку воды, чтобы запить. Протянула, когда мы сидели на лавочке, как раз пора — он взглянул, как будто я сошла с ума, но ничего, принял. Потом говорит, вы, Кларочка, здесь посидите немножко, а сам поднялся и пошёл по утоптанной тропинке в сосновых иголках. Я послушалась. Хоть и запущено, а благодать, спору нет — по дорожкам снуют взад-вперёд женщины из домашней прислуги, решившие срезать через парк, а то и студенты, прогуливающие занятия, воздух не надышишься, не то что уличный (хотя тогда ещё не было так загазовано), чуть ли не птички щебечут. А дон Октавио прогуливался. Всё шире и шире забирал круги, даже сходил с тропинки и ступал на траву — чахлую такую травку, вытоптанную, никто не ухаживает больше.

Вот тогда я его увидела, мужчину-то этого. Он тоже ходил кругами в окрестностях той же тропы, но в другом направлении, как бы навстречу дону Октавио, и в груди у меня отчего-то стало тревожно. Я привстала, готовая, если что, тут же броситься на выручку, не зря же я когда-то ходила на карате и дзюдо к сенсею Кену Такеши, которого на самом деле зовут Хесус Гарсиа Педраса, до этого он служил в полиции. Но защищать никого не пришлось: приблизившись к дону Октавио, мужчина и глаз не поднял. Так что я осталась на месте и наблюдала: дон Октавио, столкнувшись с тем человеком, остановился и как бы несколько призадумался, потом начал было прохаживаться, но теперь уж не так беззаботно, как несколько минут назад, а словно стараясь подгадать, чтобы пути его с незнакомцем снова пересеклись, и когда ещё раз незнакомец прошёл совсем близко от дона Октавио, тот повернулся и стал смотреть с нескрываемым любопытством. Тогда незнакомец тоже взглянул на дона Октавио и, я бы сказала, узнал, что само по себе не так необычно — все знают дона Октавио, буквально весь мир. Когда мы вернулись домой, дон Октавио был совершенно в другом настроении — жизнь появилась в глазах, энергичный, утренняя прогулка его словно восстановила. По дороге он прочитал по-английски несколько строк какого-то стихотворения, очень красиво, и я спросила, кто написал. Он назвал автора (английское имя, я забыла) и вдруг спросил, как бы меняя тему, почему в парке я так волновалась.

Помню, сначала я даже не знала, как объяснить: ох, говорю, дон Октавио! Место не очень спокойное, не слишком располагает погрузиться в свои мысли, когда на вас в любую минуту может наброситься один из этих нехристей. И дон Октавио (как он преобразился в эту минуту! как тигр!) мне отвечал: кто б на меня ни напал, пусть хоть сам президент республики, я уже ничего не боюсь! И с такой, знаете, гордостью, что язык не повернулся возразить.

На следующий день, едва я вошла в дом, дон Октавио уже ждал, и мы сразу