Дикие сыщики - Роберто Боланьо

с нашими взглядами, больше мы там ничего и не делали, только смотрели, и то только в щель, лишь одну надсекунду с возможностью надпросветления. Всё. Память у меня вообще-то посредственная, репортёрская. Иньяки нападал на противника, тот нападал на него, и я вдруг осознал, что это могло продолжаться часами, пока не устанут держать шпагу в руках, так что я достал сигареты, но не было чем зажечь, я перерыл все карманы, потом пошёл к Квиме и лишь для того, чтобы выяснить, что она бросила то ли год, то ли целую вечность назад. Я подумал было спросить у Пиньи, но решил, что это уже чересчур. Сел рядом с Квимой, принялся смотреть на дуэлянтов. Те продолжали ходить по кругу, но движения их стали медленнее. Кроме того, возникло впечатление, что они разговаривают между собой, хотя шум волн заглушал голоса. Я сказал Квиме, что происходящее кажется мне фарсом. Ничего подобного, сказала она. А потом добавила, что, наоборот, романтично. Занятная женщина Квима. Курить захотелось ещё сильней. Чуть поодаль, как мы, сидел на песке Пинья, у него в губах вилась струйка тёмно-синего дыма. Я не выдержал, встал и отправился в обход, тщательно огибая мысленную арену. С обрыва у шоссе на нас смотрела какая-то женщина. Одной рукой она оперлась на капот, другую держала как козырёк над глазами. Сначала мне показалось, смотрит на море, потом я, естественно, сообразил, что на нас.

Пинья молча дал зажигалку. Я взглянул на лицо: мокрое. Когда шёл, хотел заговорить, но тут враз отбило желание. Вернулся к Квиме, глянул опять на женщину высоко на холме, перевёл глаза на Иньяки и его противника, которые больше не делали выпадов, а уже только ходили и изучали друг друга. Когда я плюхнулся рядом с Квимой, тело издало звук падающего мешка с песком. Затем я увидел Иньяки, поднявшего шпагу несколько выше, чем следует (то есть не так, как в кино), и немедленно шпага противника вытянулась, оказавшись в миллиметре от сердца Иньяки. Мне кажется, я увидел, как тот побледнел, хотя вряд ли с того расстояния я это мог разглядеть. «Господи!» — пискнула Квима (или другую такую же фразу), а Пинья швырнул окурок подальше, к холму, я проследил траекторию и обратил внимание, что женщины наверху уже нет — ни женщины, ни машины. Противник резко убрал свою шпагу, Иньяки шагнул вперёд и плашмя ударил его по плечу — я так думаю, хотел отомстить за тот шок, что он сам только что перенёс. Квима выдохнула, я тоже выдохнул клубами горького дыма в нечистый воздух кошмарного пляжа, и ветер унёс этот дым, моментально развеял. Как два глупых мальчишки, Иньяки с противником только топтались. Щас получишь, попробуй-ка сунься. Щас получишь, попробуй-ка сунься.

23

Иньяки Эчаварне, бар «Джардинетто», ул. Гранада-дель-Пенедес, Барселона, июль 1994 года. В течение какого-то времени Произведение сопровождает Критика, потом оно уступает своё место, и его сопровождают уже Читатели. Путешествие может быть длиннее или короче. Читатели тоже потом один за другим вымирают, и Произведение остаётся одно, хотя на дальнейших этапах пути его будет сопровождать и другая Критика, и другие Читатели. Потом и эта Критика умрёт, и эти Читатели, и на их костях Произведение продолжит путь к одиночеству. Приблизиться к Произведению, плыть в его кильватере — значит согласиться обречь себя на верную смерть, и всё же оно будет привлекать новую неутомимую критику и новых неутомимых читателей, чтобы и их смели время и скорость движения. В конечном итоге Произведение неотвратимо выходит в безбрежное пространство, где остаётся одно. Когда-нибудь оно умрёт, как умирает всё живое, как погаснет Солнце и прекратится Земля, Солнечная система, Галактика и сокровенная память о человечестве. Всё, что начинается как комедия, заканчивается как трагедия.

Аурелио Бака, книжная ярмарка, Мадрид, июль 1994 года. Я скажу вам, положа руку на сердце. Не дожидаясь смертного часа, который, дай Бог, наступит нескоро. Не кривя душой ни перед зеркалом, ни перед детьми, ни перед женой, ни ввиду всех достаточно оптимистичных планов на будущее, которые я строю. И скажу я вам так: 1) если бы я жил при Сталине, я бы не стал добровольно гноить свою молодость по лагерям и получать свою пулю в затылок; 2) при Маккарти меня бы с работы не выгнали, и на бензоколонку работать я бы не пошёл, 3) однако при Гитлере я не колеблясь бы выбрал изгнание, а при Франко не стал бы сочинять сонетов в честь главарей и во славу богородице, как делали многие так называемые демократы. И последнее — такая же правда, как первое. Моё гражданское мужество имеет пределы, однако готовность смириться имеет их тоже. Всё, что начинается как комедия, кончается как трагикомедия.

Пере Ордоньес, книжная ярмарка, Мадрид, июль 1994 года. В старину писатели Испании (и Латинской Америки) вступали в общественный круг, чтобы взорвать, воспламенить, революционизировать, заставить его измениться. Писатели Испании (и Латинской Америки) происходили обычно из обеспеченных слоёв, из основательных семей с некоторым положением, и, уже берясь за перо, они заявляли протест против этих семейных устоев. Писать означало отказ, отрицание, иногда равное самоубийству. Это был бунт против семьи. Сегодня писателей Испании (и Латинской Америки) с тревожно растущей динамикой производят низшие слои общества, люмпены и пролетариат, писать для них — это средство повышения своего статуса в обществе, и желают они не взрывать, а как раз утвердить и самим утвердиться. Я вовсе не утверждаю, что они глупее или хуже образованы, чем предыдущие. В этом отношении они такие же или почти такие же. Они, между прочим, трудяги похлеще всех предыдущих! Но вместе с тем они люди простые. Ведут себя часто как продавцы на базаре или блатные в притоне. Ничего не отрицают или отрицают лишь то, что дозволено, никогда не рискнут наживать себе врагов — кроме самых ничтожных, с которыми можно легко расправиться. Если им и хочется убить себя, то ведь это от неуравновешенности и необузданной злобы, а вовсе не ради какой-то идеи. И все двери обязательно открываются перед ними. И литература выходит такая, какая она сейчас есть. Всё, что начинается как комедия, как комедия же и заканчивается.

Хулио Мартинес Моралес, книжная ярмарка, Мадрид, июль 1994 года. Вот я сейчас, пока мы ходим по ярмарке, расскажу вам, что значит великая честь быть поэтом. Вот я — и поэт и писатель. Критик к тому же, заработавший определённое реноме. Так, навскидку, 7*3=22