Дикие сыщики - Роберто Боланьо

ей простить, что и мне она оказалась не просто подругой. А, может быть, переспал с той второй, и она походя проболталась, болван, как же ты не заметил, что делишь с Гильемом всех своих баб? Впрочем, не поручусь — разговоры в постели прозрачны, но не поддаются расшифровке в других условиях. Да и неважно. Он просто пропал мы не виделись очень долгое время. Не по моей воле. Я лично из тех, кто держится за друзей. Как человек открытый, общительный, я никогда не стремлюсь форсировать шаг от комедии к трагедии — жизнь сама с этим делом прекрасно справляется. Но, тем не менее, Артуро пропал. Несколько лет его не было видно. И вдруг та подруга мне говорит: отгадай, кто сегодня звонил. Меня так и тянуло сказать «Артуро Белано» и отгадать с первой попытки, но почему-то я долго перечислял имена и, в конце концов, сдался. Впрочем, испытал огромное чувство радости, когда она сказала «Артуро». Сколько лет мы перед этим не виделись? Много, лучше не считать и не вспоминать, хотя как забудешь, я мог бы отчитаться за каждый год. А потом получилось, что он к ней зашёл, она позвонила, я взял ноги в руки и тут же направился к ней посмотреть, что с ним сталось. Бегом побежал. Почему, не знаю, но констатирую факт. Часов так одиннадцать вечера, на улице холодрыга, вхожу — сидит человек лет за сорок (как я). Подходя к столу, я чувствовал себя, как на картине «Обнажённая, спускающаяся по лестнице», хотя никакой лестницы, насколько припоминаю, там не было.

Потом мы встречались несколько раз. Однажды он появился у меня в студии. Я сидел и рассматривал один очень маленький холст, поставив его рядом с другим, три метра на два. Артуро взглянул на маленький, на большой и спросил, что это. А как ты думаешь? — ответил я. Кладбища, — сказал он. Это, действительно, были кладбища. К тому времени я почти не писал и не выставлялся. Те, кто когда-то был со мной лейтенантами, стали теперь капитанами, полковниками, один даже генерал у нас получился, а то бери выше — маршал, — мой обожаемый Мигелито. Другие перемёрли от спида, наркотиков, цирроза печени или просто растворились в пространстве. Я остался старателем. Я понимаю, звучит двусмысленно и во всех смыслах невесело. Но ничего невесёлого в моей ситуации не было. Чувствовал я себя вполне хорошо, наблюдал всё вокруг, включая себя — наблюдал за тем, как я наблюдаю, — читал, вёл нормальный образ жизни. Я выдавал очень мало продукции. Может быть, в этом всё дело. Артуро, напротив, активно производил. Один раз я выходил из прачечной и встретил его, он как раз шёл ко мне. Чем занимаешься? Да вот несу одежду из прачечной. Разве у тебя нет стиральной машины? Она у меня лет пять как сломалась. Артуро вышел во двор, где стояла машина, и стал разбираться. Я заварил себе чаю (пить я давно бросил) и стал наблюдать, как он рассматривает стиральную машину. На минуту мне даже показалось, что починит. Я бы не удивился, а только обрадовался. В конечном итоге, конечно, машина осталась как была. В другой раз я рассказал ему об аварии. Наверное, потому, что он исподтишка разглядывал мои шрамы. Авария произошла на Майорке. Столкнулись с другой машиной. Чуть не остался без обеих рук и без челюсти. А на теле всего несколько царапин. Странная авария, правда? Очень странная, — сказал Артуро. Он тоже мне рассказал, что за последние два года побывал в больнице шесть раз. Где, в какой стране? — спросил я. Здесь, — сказал он, — в Вайе-Эброн, а до этого в Хосеп-Труэта, в Хироне. А чего не дал знать? Мы бы пришли навестить. Ладно, не важно. Один раз он спросил, не впадаю ли я временами в депрессию. Нет, сказал я, максимум, что чувствую, это что я — «Обнажённая, спускающаяся по лестнице». Когда сидишь с друзьями, то это нестрашно, хотя проходить в таком виде Пасео-де-Грасиа не суперприятно. Но, надо сказать, мне по большей части нормально.

Однажды, незадолго до того, как пропасть уже окончательно, он заявился ко мне и сказал: на меня пишут плохую рецензию. Я заварил ему липовый чай, всё честь по чести, садись и рассказывай, что там с тобой приключилось. А он почему-то молчал, так и сидел, уставившись в чашку, где плавал ломтик лимона, я тоже молчал и курил свой «Дукадос», сейчас их никто и не курит, из моего поколения все перешли на лёгкие, ультра-лайт, включая того же Артуро. Ну я посидел так, надо же что-то спросить, говорю: ночуешь сегодня в Барселоне? Он покачал головой. «В Барселоне» означало у моей подруги (причём в разных комнатах, хотя я не знаю, зачем всё время это подчёркиваю, сути вопроса это не отражает), у себя я его ночевать не оставлял, только кормил ужином и иногда мы катались по городу, все втроём — он, подруга и я, в её машине. Одним словом, я спросил, остаётся ли он на ночь, и он сказал, что не может, надо домой. До него было поездом чуть больше часа. Опять замолчали. Я вспомнил, что он боится плохой рецензии, но сколько бы ни прикидывал, в чём там может быть дело, так ничего и не понял, поэтому перестал ломать голову. Сидел, выжидал, в чём, по-моему, и есть весь пафос «Обнажённой, спускающейся по лестнице» — ожидание, хотя с ходу не скажешь, и это как раз и сбивает с толку всех критиков.

Сначала он только отхлёбывал чай, и я слушал, как он глотает, врывался уличный шум, пару раз спустился и поднялся лифт. И вдруг, когда я давно перестал думать и слушать, он повторил, что его собирается замордовать один критик. Поменьше внимания обращай, — сказал ему я, — Это всё так, издержки производства. Я не согласен, — возразил он. Ты же всегда был выше этого, — сказал я. А теперь ниже, обуржуазился, — ответил он и принялся толковать, что последняя книга у него сильно перекликается с предпоследней, а в такие игры вообще мало кто способен вникнуть. Предпоследнюю его книгу я читал, и она мне понравилась, а про последнюю не знал даже о чём там речь, поэтому ничего по этому поводу сказать не сумел. Я только переспросил, что значит «перекликается», как конкретно. Игры на уровне текста, Гильем, — сказал он, думая, что объясняет. Игры, как та же твоя «Обнажённая с лестницей», те же подделки под Пикабию — игры, Гильем. Не понимаю, однако, в