Дикие сыщики - Роберто Боланьо

«введите», не «сделайте мне укол в вену», а «загоните мне по венникам», что не меняет сути вопроса, однако… меняет. Естественно, я «загнала», теперь спите, но мы перед сном болтали, и с каждым разом всё дольше, пока он мне не рассказал всю историю целиком. Тогда она мне показалась печальной, не столько сама по себе, сколько тем, как он её рассказывал. Не помню уже, сколько времени он провалялся в больнице, дней, наверное, десять-двенадцать, но точно скажу, что в эту пару недель между нами ничего не было — ну, может, мы иногда дольше смотрели друг другу в глаза, чем положено между больным и сиделкой, но на этом всё и кончалось. Я накануне рассталась с мужчиной (скорее любовником, чем женихом, он проходил у нас интернатуру, и, в принципе, была готова к новым отношениям, но ничего между нами не произошло. А недели через две после того, как его выписали, в моё дежурство, вхожу в палату, а он там лежит. Я решила, что у меня галлюцинации! Бесшумно подошла к постели и стала рассматривать — ну точно он! Я побежала, нашла карту, стала листать: панкреатит, хотя зонд ему не вводили. Вернулась (товарищ его по палате умирал от цирроза, к нему надо было подходить постоянно, он открыл глаза, поздоровался. Здравствуй, Сусана, как жизнь. Руку подал. Мне неожиданно оказалось мало одного рукопожатия, я наклонилась и поцеловала его в щёку. На следующий день другой больной умер, и он остался в палате один. В ту ночь мы впервые стали близки. Он был ещё слаб, на капельнице, поджелудочная болела, но мы стали близки, и потом я испугалась, насколько это было легкомысленно, почти профессиональное преступление, но такого счастья, восторга я никогда не испытывала здесь, в больнице, за исключением дня, когда меня взяли на работу, но то было счастье совершенно иного порядка, не связанное с любовью. Конечно, я уже знала (он ещё в первую свою побывку в больнице мне рассказал, что он женат, у него сын, хотя, насколько я слышала, жена в больницу к нему не ходила, но, главное, он мне уже рассказал ту другую историю, про «жизнь сломала» — глупую и примитивную, хотя он, конечно же, так не считал.

Другая женщина на моём месте, более опытная, изначально бы знала, что такие романы долго не длятся. По существу, до выписки. Но я лелеяла массу надежд и готова была сметать препятствия. Первый раз (и единственный в жизни) легла в постель с человеком существенно старше меня (на целых шестнадцать лет), и мне было плевать, мне даже нравилось. В постели он вёл себя чутко, внимательно, но, мне не стыдно признаться, терял иногда человеческое обличив, срывался с цепи. По прошествии дней — по мере того, как забывалась больница, — он становился рассеянней, и наши встречи раз от разу делались всё более редкими. Он жил, как и я (и как я уже рассказала), в небольшом городке на побережье, двадцать минут поездом, пятнадцать на машине, и иногда появлялся у меня на пороге и оставался на ночь, а иногда я сама, вечером после работы, не останавливаясь, проезжала свой дом и ехала дальше, к нему, хотя каждый раз чувствовала, что хожу по краю — он сам не сказал бы, но было бы трудно не заметить, что незваные гости ему неприятны. Он жил в центре посёлка, и дом его одной стеной лепился к кинотеатру, и если там шёл фильм ужасов, или просто звук был чуть громче обычного, то у него в кухне слышались вопли и визги высокого тембра, можно было догадываться, особенно если уже видел фильм, что происходит, нашли ли убийцу, насколько там близко к развязке.

Когда заканчивался последний сеанс, дом погружался в такую тишину, будто проваливался в глубокую шахту, только на дне было влажно и что-то журчало, вроде как подводный мир, иногда воображение рисовало слепых и плоских глубоководных рыб. К тому же в доме всё было запущено: пол всегда грязный, огромный стол с завалом бумаг, загромождающий комнату так, что места там оставалось ещё на два стула и всё, ванная в ужасном состоянии (неужели у всех одиноких мужчин в ванной так грязно? Надеюсь, что нет!), стиральной машины у него не было, поэтому всё, что стирается — постельное бельё, полотенца, кухонные тряпки, одежда, — годилось для жизни разве условно, как, впрочем, и все остальные предметы. Когда мы стали встречаться (если это так можно назвать), я предложила, носи всё ко мне, постираем, у меня есть машина, но ему хоть трава не расти — я, говорит, всё стираю руками. Однажды мы поднялись на крышу, в доме жила только хозяйка, на первом этаже, на втором он, а на третьем никто, хотя как-то раз, когда мы занимались любовью — точней, когда он меня трахал, это намного ближе к реальности, — я услышала звуки, как будто там кто-то, на третьем этаже, подвинул стул или кровать, или прошёлся от двери к окну, или встал с кровати и пошёл к окну, которое он не открыл, и, конечно же, это был только ветер, как во всех старых домах, это всем известно, какие там скрипы и стоны зимой по ночам, но, я говорила, мы вышли на крышу, и он показал мне старую раковину, замазанную цементом, полуразбитую, будто кто-то, какой-нибудь предыдущий жилец, выходил и сандалил по ней молотком от отчаяния, вымещал. Он же гордо мне заявил, что тут стирает, вручную естественно, и никакая стиральная машина ему не нужна.

А потом мы стали разглядывать панораму простирающихся вокруг крыш, чердаков, полный сумбур, но красиво, как во всех старинных городишках — море, чайки, колокольня, всё бежевое или жёлтое, как блестящая светлая глина или песок. Однако чуть позже, конечно, пришлось вынуть голову из-под крыла. Осознать, что всё это никуда не ведёт. Нельзя любить человека, который не любит тебя, и никакие отношения не могут держаться на одном сексе. Я сказала ему, что пора прекращать, и он не возражал, будто заранее этот разговор предвидел. Но мы остались друзьями, и время от времени, когда мне становилось одиноко или грустно, я садилась в машину и ехала к нему. Мы ели и ложились в постель, но на ночь я больше не оставалась. Потом у меня был роман с кем-то ещё, ничего серьёзного, и тоже оборвался.

Потом мы расстались окончательно. Из-за чего? Я забыла. Поводом, во всяком случае, была не ревность, это уж точно, он был не