Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Пусть Квима лучше останется здесь, сказал Иньяки. Под летящими в спину протестами нашей спутницы, на которые мы, не оборачиваясь, возражали, мы медленно двинулись навстречу тем двум сумасшедшим. Помню, пока брели по песку, я сказал, значит эта фигня всё-таки состоится? Значит, вся свистопляска с дуэлью получится не понарошку? То есть, скажи, ты и впрямь выбрал меня в свидетели этого безобразия? К этому моменту я уже и сам как-то связал концы с концами и понял, что было бы, если бы он попросил кого-нибудь из своих настоящих друзей (если они у него есть) — ну, хотя бы того же Хорди Аовета или другого кого-то заумного. Те наотрез отказались бы даже слушать этот бред, и он это прекрасно знал, и все знали, кроме такого недоделанного газетчика, как я, и ещё я подумал: о господи, а ведь во всём виноват козёл Бака, если бы он в своё время не привязался к Иньяки, то ничего бы этого не было, — а потом думать было уже поздно, потому что мы подошли к тем двоим, и один из них спросил: кто из вас Иньяки Эчаварне? Я беспомощно оглянулся на Иньяки. Нервы так разыгрались, что я, наверно, считал Иньяки способным на всё, вплоть до кивнуть на меня и сказать, что я — это он. Однако Иньяки празднично улыбнулся, типа очень приятно, представился. Тогда тот взглянул на меня и назвал своё имя: Гильем Пинья, секундант, и я, как дурак, автоматически сделал то же самое: здравствуйте, я Хауме Планельс, секундант другой стороны, — тошнит вспоминать. Уписаться можно. Но тогда было совсем не до смеха, внизу живота что-то схватило, я окоченел, там было действительно холодно, солнце уже заходило, и лишь последние его лучи освещали пляж, где в лучшую погоду, весной, люди раздевались донага среди узеньких каменистых проходов, и видно их было разве что пассажирам поезда, идущего вдоль побережья, и те никак не реагировали, демократия, свобода самовыражения, то ли дело в Галисии, там бы они, пожалуй, остановили поезд и оскопили нудистов на месте, и вот пока я говорил «Здравствуйте, я Хауме Планельс, секундант другой стороны», всё это крутилось у меня в мозгу.

Затем назвавшийся Гильемом Пиньей развернул свёрток, который держал в руках, и шпаги оказались перед нами, блеснули, как мне показалось, клинки. Из стали? Из бронзы? Железные? Я в шпагах не разбираюсь, достаточно того, что сразу видно — не пластмасса. Я потянулся и пальцем потрогал металл и, отдёрнув руку, заметил сверкание этих клинков, хоть и слабое, но волнительное, как сказали бы те, кого Эчаварне с собой не привёз, не посмел пригласить, из заумных, кто вряд ли явился б позориться. Стечение такого количества деталей в одном месте — солнце, садящееся в горы, и блеск боевого оружия, — заставило меня призадуматься (кому бы я мог задать этот вопрос? Пинье? скорее тому же Иньяки…), неужели всё это будет, и будет по-настоящему, и в таком случае я хотел бы сделать официальное заявление (пусть паскудным, дрожащим голосом), что проблемы с полицией мне ни к чему, ну совсем ни к чему. Дальше смятение. Пинья что-то сказал по-майоркски. Протянул шпаги, предлагая Иньяки выбрать. Тот с выбором не торопился, взвесил в руке сначала одну, потом другую, потом обе вместе, как будто всю жизнь играл в мушкетёров. Шпаги уже не сверкали. Противник, то есть оскорблённая сторона (оскорблённая кем? как? если проклятая эта рецензия даже ещё не вышла!) ждал, пока Иньяки определится. Небо было молочно-серого цвета, со стороны холмов и огородов надвигался густой туман. Дальше я плохо помню. По-моему, подала голос Квима: Иньяки, ау! Как было договорено, мы с Пиньей отошли. Меня слегка задело волной, намокрило штанины. Помню, я посмотрел на ботинки и выругался. Помню еще ощущение участия в грязном и противозаконном деле, которое выразилось в том, что теперь я в мокрых носках, издающих противный песочный скрип при ходьбе. Пинья ретировался в камни. Квима поднялась на ноги и подошла чуть поближе к дуэлянтам. Те скрестили шпаги. Помню, я уселся на какое-то возвышение, снял ботинки и тщательнейшим образом, носовым платком, вытер носки от налипшего к ним песка. Потом отложил в сторону носовой платок и стал созерцать линию горизонта, начинавшую уже темнеть, пока не почувствовал у себя на плече руку Квимы, а другой рукой она совала мне что-то мокрое, живое, шершавое, и я не сразу понял, что это мой собственный носовой платок, а когда понял — отпрянул в непонятном суеверии.

Помню, что в конце концов сунул этот платок в карман куртки. Впоследствии Квима распиналась, как отлично Иньяки владеет шпагой, эксперт, и что, дескать, весь бой прошёл с его превосходством. Я бы этого не сказал. Поначалу они были на равных. Иньяки себе позволял только очень робкие выпады, в основном ограничиваясь тем, что скрещивал шпаги с противником. Он всё отступал, отступал, я не знаю, боялся? Изучал противника? А вот выпады другого, напротив, с каждым разом всё более решительные, привели к тому, что он нанёс даже удар, первый за весь бой — ткнул шпагой, вынеся правую ногу и правую руку, и шпага почти упёрлась Иньяки в штанину, рядом со швом. Вот тогда тот как будто вышел из оцепенения и предался наваждению более реальному и страшному, где по-настоящему веришь в опасность. С этого момента в каждом шаге его появилась упругость, прибавилось подвижности, он продолжал отступать, но не по прямой, а кругами, так что ко мне он всё получался то в профиль, то в фас, то спиной. Что делали всё это время остальные зрители? Квима сидела на песке у меня за спиной и периодически подбадривала Иньяки разными выкриками. Пинья, напротив, не сел и довольно далеко отошёл от круга, в котором сражались дуэлянты. Лицо у него было такое, как будто дело довольно привычное, одновременно напоминая лицо спящего человека.

В какой-то момент просветления мне показалось, что мы просто спятили. Однако этот момент сменился другим, надпросветления, если позволите. В нём уже стало казаться, что данная сцена — не более чем совершенно логичный исход всех наших абсурдных жизней. Это даже не кара, это лишь щель, приоткрывшаяся для того, чтоб в неё подсмотреть, как мы все одинаковы. Не в смысле праздной порочности, наоборот — как мы чудесно и бесполезно наивны. Хотя не то я говорю. Не то. Мы застряли, они производили какие-то действия, пляжный песок двигался вместе с ними, а вовсе не с ветром, с ними и