Дикие сыщики - Роберто Боланьо

что кошка изгадит холсты и будет точить о них когти. Я назвала её Дзиа, «тётка» по-итальянски, в память одной кошечки, которую я как-то видела в Риме. Уезжая, забрала её в Мексику. А возвращаясь к Артуро, привезла обратно. По-моему, ей очень понравилось летать в самолёте. Переехав к Даниэлю, я, разумеется, взяла кошку с собой. И всю дорогу в Рим у меня на коленях стояла соломенная сумка, в которой сидела Дзиа, отправлявшаяся в путешествие на родину своего имени.

В Риме всё катастрофически не заладилось. Хуже всего было то (как потом говорили), что я категорически отказывалась к кому-нибудь обращаться за помощью. Только Дзиа была мне важна, за одним я следила — чтоб кошке было что есть. Единственно что, я читала, но когда пытаюсь припомнить, что именно, в этом месте встаёт тёплая и пульсирующая, но непроницаемая стена. Наверное, читала Данте по-итальянски. А, может быть, Гаду{85}. Обоих до этого я уже читала по-испански. О моём более-менее точном местонахождении знал один Даниэль. Он прислал мне несколько писем. В одном из них говорилось, что Артуро раздавлен моим отъездом и каждый раз обо мне спрашивает. Адреса не давай, предупредила я, а то как бы он не увязался за мной в Рим. Хорошо, не дам, ответил Даниэль в следующем письме. От него же узнала, что родители беспокоятся и часто звонят в Барселону. Им я тоже не дала адрес, и Даниэль обещал не давать. Письма он писал длинные. Я — короткие, на открытках. Пребывание в Риме тоже вышло недлинным. Работала в обувном магазине и жила в пансионе на Виа делла Люче, в Трастевере. По вечерам, возвращаясь с работы, брала Дзию на прогулку. Обычно ходили в парк за церковью Сан-Эджидио, кошка бродила в кустах, а я открывала книгу и пыталась читать. Похоже, что Данте и, видимо, либо Гвидо Кавальканти, либо Чекко Анджольери, либо Чино да Пистойю, хотя то, что видимо теперь — это только живая стена, колышащаяся, как занавеска от лёгкого дуновения вечернеримского ветерка, кусты и деревья, шаги прохожих. Я видела в лицо лукавого. Деталей не помню. Помню, что видела в лицо лукавого и поняла, что это конец. Хозяин обувного неделю смотрел на кровоподтёки на шее, потом предложил переспать. Я послала. Потом Дзиа потерялась — не в парке за Сан-Эджидио, а в другом, на виа Гарибальди, где нет ни деревьев, ни фонарей. Она просто ушла в темноту и не вернулась обратно.

Я проискала до семи утра. Пока не взошло солнце, не стало светло, и люди не потянулись на работу. Я в тот день не пошла в обувной. Вернулась к себе, легла спать, натянув одеяло. Проснувшись, отправилась снова на поиски. Но не нашла. Как-то приснился Артуро. Мы стояли на самой верхушке огромного офисного здания, сталь и стекло, и смотрели в открытое окно верхнего этажа. Я не собиралась выбрасываться, но Артуро сказал: если прыгнешь, я прыгну с тобой. Я хотела кричать: замолчи, идиот, — но не было сил даже ввязываться в перепалку.

Однажды открылась дверь: на пороге стояли мать с младшим братом, который отслужил в ЦАХАЛе и почти безвыездно жил в Израиле. Они без долгих слов отвезли меня в местную больницу, а оттуда дня через два — самолётом в Мексику. Как я потом узнала, она приехала в Барселону, вызвала туда брата, вдвоём они выбили адрес из Даниэля (тот долго держался).

В Мексике меня положили в частную клинику в Куэрнаваке, врачи немедленно заявили матери, что они бессильны, если я не возьму себя в руки. Я тогда весила сорок кило и едва могла передвигаться. Меня снова посадили на самолёт и перевезли в клинику в Лос-Анджелесе. Там работал доктор Кальб, с которым мы понемногу подружились. Тогда я весила уже тридцать пять кило, днём смотрела телевизор и больше ничего не могла. Мать осталась в Лос-Анджелесе и каждый день посещала, приезжая из своей гостиницы на 6-й улице, в центре. Через месяц я набрала вес, снова сорок кило. Довольная успехом, мать решила уехать обратно в Meхико руководить продажами. Вот по её отъезду и завязалась дружба с доктором Кальбом. Обсуждалось, в первую очередь, питание, затем схема приёма различных транквилизаторов и других препаратов. О литературе мы не говорили. В частности потому, что доктор Кальб читал только бестселлеры. Однако предметом наших бесед часто бывало кино. Фильмов он знал много больше, чем я. Обожал кинопродукцию пятидесятых. Теперь, смотря телевизор, я выискивала такой фильм, чтобы потом обсудить. Но от лекарств засыпала посередине фильма. Когда я на это жаловалась, доктор Кальб досказывал, что было дальше, хотя, как правило, к этому моменту я уже забывала начало. Эпизоды, сюжеты, просеянные через сито немудрёного, но по-человечески искреннего пересказа, оставили во мне смутный, странный след. На выходные появлялась мать — в пятницу вечером прилетала, в воскресенье вечером улетала. Однажды упомянула, что подумывает насовсем перебраться. Не в сам Лос-Анджелес, а куда-нибудь в хороший пригород: Корона дель Мар, Лагуна Бич. А как же бизнес? — спросила я. — Продавать? Дед бы не одобрил. В Мексике происходит чёрт знает что, ответила мать, раньше, позже, а продавать всё равно придётся. Иногда она приволакивала с собой кого-нибудь из моих друзей и знакомых — врачи ей сказали (включая и Кальба), что общение с «личностно значимыми сверстниками» полезно для моего здоровья. В одну из суббот приехала Грета, с которой мы вместе учились в школе и с тех пор ни разу не виделись, в другую — товарищ и вовсе мне не знакомый (во всяком случае я не смогла его вспомнить). Ты бы себе привозила компанию, сказала я как-то раз, отрывалась бы с ними в Лос-Анджелесе. Когда я говорила подобные вещи, она либо смущённо смеялась (ну вот ещё, глупости слушать!), либо на глаза у неё наворачивались слёзы. У тебя кто-нибудь есть? — спрашивала я. Ты с кем-нибудь встречаешься? Она призналась, что есть — как она, разведённый, а, может, вдовец, в Мехико, — и я не стала выпытывать дальше. Наверно, мне было неинтересно. Через четыре месяца я добрала до сорока восьми килограммов, и мать стала подумывать о переводе меня в мексиканскую клинику. Накануне отъезда доктор Кальб пришёл попрощаться. Я дала ему свой телефон, попросив как-нибудь позвонить. Но когда попыталась взять его адрес, он чем-то отговорился — что переезжает, пока неизвестно, — и я не поверила ему ни на минуту, но спорить не стала.

Мы вернулись в Мехико. На этот раз я оказалась