Дикие сыщики - Роберто Боланьо

вряд ли — во всяком случае, чтобы реальные слёзы катились у неё по лицу, такого не помню. На следующий день она заявилась с отцом, оба стали меня уговаривать сходить к доктору, очень известному, и мне пришлось согласиться, ибо кто платит — заказывает музыку. По счастью, хоть врач оказался нормальный: сказал им, что у меня всё в порядке. «Эдит совершенно здорова, а если что было, она это переросла». Они не унялись, а послали ещё к двум врачам, тоже светилам, и те поставили не столь благоприятный диагноз. Друзья выспрашивали, что со мной, и кому-то я рассказала, что влюблена в человека, который живёт в Европе и не может приехать в Мексику, сказала и про Гватемалу. И этот знакомый тут же заметил, что проще мне полететь в Барселону. Раньше это решение не приходило мне в голову, и от такого простого совета я почувствовала себя идиоткой. Действительно, что мне мешает вернуться в Барселону? С родителями как-нибудь улажу. Добыла денег на билет. Сказала Артуро, что прилетаю. Он встретил меня в аэропорту. Я почему-то готовилась, что встречать никто не придёт, или, наоборот, толпа — Артуро с кучей друзей. А он был один. С этого началась моя новая жизнь в Барселоне.

Однажды в полусне я услышала женский голос и тут же узнала бывшую любовницу Артуро. Я звала её Санта-Тереза. Она была старше меня, лет двадцать восемь, и про неё ходили необычайные россказни. Затем раздался голос Артуро, он тихо сказал, что я сплю. Дальше они продолжали шептаться. Артуро что-то спросил, и она ответила да. Лишь много позже я догадалась: он предложил показать меня, пока я сплю, и она согласилась. Я притворилась, что всё ещё сплю. Занавеска, делившая нашу единственную комнату напополам, дрогнула и поползла, в темноте появились Артуро с Санта-Терезой. Я не хотела открывать глаз. Позже спросила, кто у нас был. Он сказал, Санта-Тереза, и показал мне букет — она принесла, для меня. Если у вас такая гармония в отношениях, подумалось мне, что ж вы не вместе? На самом деле, я знала, что никогда они снова не сойдутся. Не просто знала — была абсолютно уверена, так же, как в том, что Артуро меня очень любит. Первые дни совместной жизни дались нам нелегко. Ни он не привык делить с женщиной свою крохотную квартирку, ни я — жить такой временной и зависимой жизнью. Но мы не копили обиды, а обсуждали их вслух, и это очень нас выручало. До изнеможения в те времена разговаривали, как проснёмся и пока не ляжем. И занимались любовью. В первые дни неуклюже, неловко, но постепенно всё лучше и лучше. Мне, в любом случае, очень не нравилось, чтобы он изощрялся и лез вон из кожи, лишь бы я испытала оргазм. Я говорила ему, я хочу одного, чтоб тебе было со мной хорошо, хочешь кончить — кончай, не надо держаться. Он же упорно отказывался кончать (по-моему, из упрямства), и мы трахались все ночи напролёт, он твердил, что ему и так хорошо, не кончая, но по прошествии нескольких дней у него начинались такие ужасные боли в семенниках, что кончать всё равно приходилось, хотя у меня так и не получалось.

Другая проблема — мой запах. Влагалищный запах моих выделений, на тот момент очень сильный, предмет моего всегдашнего стыда — запах, которым быстро пропитываются все уголки помещения, где я ложусь с кем-то в постель. А квартирка Артуро была такая крошечная, что при наших частых занятиях любовью запах держался не только в «спальне», отделённой от «гостиной» одной занавеской, но проникал даже в кухню, где тоже не было двери. Дом стоял в старом городе, проходной двор — друзья заглядывали каждый день безо всякого предупреждения, в основном чилийцы, знакомые Артуро, но и мексиканцы тоже, включая Даниэля, и я уж не знала, кого я, в смысле запаха, больше стыжусь — посторонних чилийцев или своих мексиканцев, в какой-то степени общих с Артуро друзей. По-любому, я ненавидела этот запах. Как-то ночью спросила Артуро, случалось ли ему раньше спать с женщиной, от которой так пахнет. Он сказал нет. Я заплакала. Он продолжил, что спать с женщиной, которую бы он так любил, ему тоже раньше не приходилось. Я не поверила. Я заявила, что с Санта-Терезой ему было точно не хуже. Он сказал да, было лучше в постели, только люблю я тебя несравнимо больше. Потом подумал и уточнил, её я тоже любил, но совсем по-другому. Ты ей очень понравилась, добавил он. Тошнило от такого разгула всеобщей любви. Я заставила пообещать, что если кто-нибудь нагрянет без приглашения, а тут стоит запах, мы не откроем дверь. Он ответил, никто мне не нужен, я готов тут сидеть взаперти с тобой одной. Я, конечно, решила, что он издевается. А дальше всё покатилось своим путём.

Мне становилось всё хуже. Мы жили на то, что он зарабатывал, матери я строго-настрого запретила посылать деньги. Не хотела я её денег. Я искала в Барселоне работу и в конце концов стала преподавать желающим иврит. Желающими оказались наистраннейшие каталонцы, которые целыми днями занимались каббалистикой и изучали Тору, извлекая оттуда ничему не сообразные выводы, и очень любили мне их излагать за чашечкой кофе в кафе или у себя дома, после урока. От их изысканий волосы вставали у меня на голове дыбом. По вечерам я обсуждала с Артуро своих учеников, и однажды Артуро мне рассказал, что у Улисеса тоже есть своя версия одной иисусовой притчи, где якобы вкралась ошибка — то ли при переводе с древнееврейского, то ли при последующей переписке. Объяснить он толком не смог, и я сразу забыла, в чём там дело, а, может быть, невнимательно слушала и поэтому не поняла. Кажется, дружба между Артуро с Улисесом к тому моменту иссякла. Улисеса я раза три видела в Мексике, последний — когда рассказала, что собралась в Барселону к Артуро. Он вдруг помрачнел: не надо, не уезжай, оставайся-ка лучше со мной. Сначала я даже не поняла, но потом сообразила, что я ему небезразлична, и не смогла удержаться — прыснула. Артуро же твой лучший друг! — сказала я, но мой смех вдруг сменился на слёзы. Подняла лицо и увидела, что и у него глаза заблестели. Нет, неточно, вернее сказать — он пытался. Очень хотелось расчуствоваться, даже выдавить несколько слёз. Как же я тут один, сказал он. Полный сюр. Когда я потом пересказывала Артуро, он мне