Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Когда – не помню, а сам он – у меня перед глазами.

“Приветствую вас от имени советской общественности”, – говорит он, входя в комнату, истово кланяясь всем вместе и каждому по очереди, прижимая руку к груди. В этом поклоне издевка и над “советской общественностью”, и над нами, и пуще всего – над самим собою (Олейников – член партии). Шуточные или, скорее, шутовские элегии, поэмы, любовные стихотворения били ключом из-под его пера. Постоянный предмет издевок и насмешек – Маршак.

Вспоминаю: мне посвятил он поэму под названием “Любовь лошади графомана”. Начиналась она так:

Лидочка, Лидочка, ваше кокетство

Следует попридержать…

Провожая меня, бывало, до дому, он, на прощанье, прижимал руку к сердцу и говорил с издевкой:

– Живите красиво.

По слухам, Олейников был расстрелян сразу после ареста. Но – когда арестован? Не помню. Чей час пробил раньше, чей позже? Как, где впервые услышала я в сочетании с именами юкагира Текки Одулока (Спиридонова), Боголюбова или Олейникова слово “арестован”? Не помню.

Память моя работает сейчас сбивчиво, спутанно, не потому, что с тридцать седьмого прошло уже несколько десятилетий, а потому, что и тогда, в тридцать седьмом, я пребывала в беспамятстве. Меня одолевала жажда не видеть, не слышать, не знать, не помнить, забыть и забыться любою ценой хоть на час, хоть на минуту – и другая, противоположная, встречная жажда: видеть, понимать, помнить, где бы я ни была, что бы ни делала, – помнить, сознавать, не забывать. И действовать, спасать, бороться. Как действовать, как бороться? Нет, всего лучше броситься в сон. Уснешь, но все равно тебя настигнет утро: откроешь глаза – и снова тебя удивит сознание случившегося. Да как же это? Да впрямь ли это случилось? И ты снова окажешься в невсамделишном мире, где необходимо спешить на помощь Мите… На помощь – куда?

…Не помню, через сколько дней – или недель – возвратился с юга Маршак. Этого дня мы с Зоей ждали с нетерпением и со страхом. Знает ли что-нибудь уже Самуил Яковлевич или нет? В газетах еще ни слова – только на собраниях. Дошел ли до него слух? Как перенесет он здешние новости? Хватит ли у него сил – перенести, и мужества – бороться? Сидя на юге, он не знал ничего об аресте Мити, Туси, Шуры и многих, многих вокруг. (В письмах тогда люди не решались употреблять слово: “арестован”; да и не хотели мы лишить человека его отдыха, быть может, последнего: ведь неизвестно еще, какая Самуила Яковлевича ожидает судьба – его, руководителя “вредительской группы”…) Итак, не помню ни дня, ни числа, но ясно помню перрон Витебского вокзала, как обнял меня и Зою Маршак, как поискал глазами двух других, слегка удивился, но не обеспокоился: раз Зоя здесь – значит, по всей вероятности, Шура и Туся в редакции. (День присутственный.) А жена и дети на даче. Или, быть может, Шура и Туся ждут его у него дома?

…Сели в трамвай, приехали с вокзала к Маршаку на Литейный. Наверное, Самуил Яковлевич почуял что-то неладное в нашем молчании: по дороге он ни о чем не расспрашивал, а ведь обычно нас и во сне (по телефону) настигали его докучные расспросы и перерасспросы: внесены ли в верстку Пантелеева последние исправления и удались ли Пахомову рисунки?..

Не помню, отворил ли нам дверь кто-нибудь из домашних или Самуил Яковлевич отворил ее своим ключом? В передней разделись молча. Вошли в кабинет. Да, в этом кабинете проработали мы дни и ночи много лет. Да, вот к этому окошку, когда-то, “в жизни”, мы приникали лбами в минуты усталости или обиды, эту дамскую парикмахерскую видели напротив окна и вместе хохотали, когда там, за широким стеклом, появилось изречение: “Стрижка – не мода, а эпоха”. Да, вот он, наискосок, виден из окна край дома Мурузи – в моем отрочестве там жили Мережковские, а потом возникла переводческая студия при “Всемирной литературе”, и там, на балконе, слышала я, как Блок читал “Возмездие”. Да, вот он, тот же привычный стол Самуила Яковлевича, и на тот же полукруглый стул перед столом сразу уселся хозяин (кинув на стол портфель), а мы с Зоей опустились в глубокие, уютные домашние кресла. Да, всё как по-настоящему, как “в жизни”. Сейчас Самуил Яковлевич вынет из портфеля очередную рукопись (влюбился в Крыму) и начнет победоносно читать ее вслух.

Портфеля он не открыл и никакой рукописи оттуда не вынул.

– А где же… Тамара Григорьевна и Александра Иосифовна? – спросил он, озираясь.

Мы молчали. Самуил Яковлевич обводил глазами комнату, словно искал Тамару и Шуру где-нибудь в шкафу или под диваном.

– Они арестованы, – сказала я.

– Что же вы сделали?! – вскрикнул Самуил Яковлевич. – Что же вы сделали! – И через секунду. – Простите, простите… Я не помню, что говорю. А где они теперь?.. Простите меня…

3

…Повторяю: с сентября тридцать седьмого рассказ мой пойдет бессвязицей, урывками, обрывками, пятнами. Одно пятно наплывает на другое, как теневые пятна в траве, из-за одного лица выглядывает другое или, если и то же самое, то измененное, отстраненное и вытесненное чьим-то шепотом: “арестован” и строкою в газете: “враг народа”. Враг народа Олейников, Н.М.; враг народа Тагер, Е.М.; враг народа Безбородов, С.К. Тот ли это Сережа, который весною 1936-го, в Москве, куда все мы приезжали на пленум ЦК комсомола (пленум по детской литературе), произнося с трибуны свою вполне патриотическую речь, сказал: “а прежде всего нам нужна правда, товарищи”. Председательствующий, первый секретарь ЦК комсомола, Косарев, подражая Иосифу Виссарионовичу (Сталин имел обыкновение перебивать ораторов короткими, но мудрыми замечаниями), перебил Сережу: “не простая правда нам нужна, товарищ Безбородов, а партийная”… Теперь я уже не могу вспомнить, кто из них был арестован раньше: Безбородов или Косарев? (Кажется, Безбородов.) О ком первом прочла я в газете “ныне разоблаченный враг”?.. Довелось мне прочесть и “враг народа Бронштейн, М.П.”, но когда и где? В “Ленинградской правде”? В “Комсомольской”? И среди чьих имен? (Они тогда печатались целыми столбиками.) Не помню.

Пятна, пятна памяти, теневая рябь под широко раскинувшимся ветвящимся деревом, беззвучные пятна, плавающие по земле. Митю я вижу чаще всего таким, каким увидела в последний раз: ожидающее лицо в раме вагонного окна. Этот проплывающий мимо вагон вытесняет Митю в Тарховке, рядом со мной, на морском берегу; Митю в “Узком”; Митю, протирающего очки, Митю, склоненного над очередной страницей. Словно нигде в других