Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

ученого, который корчил, видите ли, из себя правдолюбца, а сам оказался продажной шкурой”. Комолкин совершил принятый тогда обряд покаяния: признал свои ошибки. Какие же? А притупление бдительности, из-за чего вражеская группа и получила возможность столько лет орудовать под носом у партийной организации. Они и разоблачали, они же и каялись: “все было в отменном порядке” – собрание проведено в точном соответствии с принятым тогда на подобных собраниях ритуалом. Впрочем, было и отклонение от образца: нас защищали. Таня Гуревич, работавшая в редакции “Чижа”, заявила, что близко наблюдала нашу работу в течение нескольких лет и ни в какое наше вредительство не верит. “Эти люди вкладывали в свой труд все силы, они трудились сверх сил”. Ее уволили на следующий день с дурной характеристикой (“связь с врагами народа”), так что годика полтора мыкалась она без работы.

(Незадолго до войны Таню, в качестве корректора, приняли в Ленинградское издательство писателей; убита она была не “органами”, а немцами: немецкая фугасная бомба попала в Гостиный двор, где издательство помещалось.)

На закрытом партийном собрании у нас тоже нашелся защитник: заведующий нашей редакцией, член партии Михаил Моисеевич Майслер. Он заявил, что никакого вредительства не было, что все обвинения, выдвинутые против “вражеской группы”, – выдумка, ложь, провокация, клевета.

Его арестовали то ли в ту же, то ли в следующую ночь: Большой Дом разоблачил его как шпиона. (Майслер по происхождению польский еврей; в юности, в свои комсомольские годы, он тайно перешел границу – из Польши в Советский Союз и здесь, в отечестве всех трудящихся, вступил в партию. Ясное дело: заслан врагами! Майслер пробыл под следствием с 37-го по 39-й; был выпущен в те причудливые месяцы, о которых речь впереди, и погиб, как и Таня Гуревич, уже не от чекистов, а от немцев: при обороне Ленинграда.)

В годы войны гибель от Большого Дома тесно переплелась с военною гибелью: так, например, поэт, привлеченный к созданию детских книг Маршаком, один из самых любимых нами, поэт, постоянно нами печатавшийся, вопреки окрикам педагогического начальства, – Даниил Иванович Хармс, был арестован в 1941 году, во время блокады, и убит в тюрьме – то ли голодом, то ли пулей чекистов, то ли немецкой бомбой при переправе баржи с заключенными через Ладожское озеро.

Но это – в годы войны. А сейчас на моих страницах все тянется и тянется тридцать седьмой.

Одиннадцатого ноября 1937 года собрание, посвященное разоблачению вредительства в детской литературе, состоялось уже не в издательстве, а в Союзе писателей. Расскажу о нем позднее.

Кое-что поучительное приключилось между этими двумя сборищами – между 13 сентября и п ноября.

От промежуточной даты – 4 октября 1937 года – разит зловонием. Это истинно смрадная дата. Она смердит.

В издательстве, на стене в коридоре, вывешена была нарядная стенная газета: “За детскую книгу”. Экстренный выпуск.

Я не сомневаюсь, что словам, кроме смысла и звука, присущ еще и запах; я знаю стихи, источающие благоухание; от этого же прямоугольного листа бумаги с красными крупными буквами заголовка, с длинными черными колонками машинописи несло смрадом, как в жаркий день из помойной ямы.

Узнав случайно, что в издательстве, откуда я уже была выгнана и где разоблачена, вывешено “За…”, я туда отправилась: прочесть. Лифтерша внизу велела мне выйти из лифта, чуть только я в лифт вошла. Я поднялась по лестнице пешком. (В последнее время наша редакция помещалась уже не в Доме Книги на Невском, 28, а в другом здании, на Михайловской (улица Лассаля, 2, – наискосок от Европейской гостиницы). Я прошла по коридору: ни один из служащих, попавшихся мне навстречу, со мною не поздоровался.

На стене коридора увидела я старательно, опрятно и бездарно раскрашенный картонный лист.

Я остановилась на расстоянии шага от стены и заложила руки за спину – пусть никто не осмелится вообразить, будто я намерена сорвать газету! Я начала читать творения Мишкевича – Криволапова – Комолкина – и вот тут-то меня и охватил смрад. Я торопилась читать, я предчувствовала, что мне не дадут кончить. Да и от смрада хотелось уйти поскорее. Заголовки: “Повысим революционную бдительность!”, “Добить врага!” – ну это точь-в-точь как во взаправдашней “Правде”. Я читала:

“В течение долгого периода в издательстве орудовала контрреволюционная вредительская шайка врагов народа – Габбе, Любарская, Шавров, Боголюбов, Олейников и др.”; детская литература “фактически была дана на откуп группе антисоветских, морально разложившихся людей”; “диверсионная группа редакторов ленинградского отделения”; “в течение многих лет в издательстве орудовала группа врагов, ныне разоблаченных органами НКВД”; “враг народа Олейников… открыто, на глазах у всех, разваливал «Сверчок»…”. “Сигналы о вредительстве Олейникова были, но к ним никто не прислушивался. А разве мало сигналов было о «деятельности» Габбе, Любарской, Чуковской, Боголюбова. Сигналы были, когда стало известно о переписке редакторов с троцкисткой Васильевой”; “известно было о бытовом и моральном разложении Любарской, ее связи с проходимцем Безбородовым и особом покровительстве со стороны шпиона Файнберга”; “Чуковская протаскивала контрреволюционные высказывания в однотомнике Маяковского”; “писательские кадры были засорены врагами народа. Шпион Спиридонов, Потулов, Белых, Бронштейн, Безбородов, Колбасьев, Васильева – вот далеко не полный список врагов, которые объединялись вокруг Габбе, Любарской, Чуковской…”; “Сейчас враги разоблачены… Надо со всей решительностью и беспощадностью добить врагов и до конца выкорчевать вражеские корешки из издательства…”

Когда я дочитала до “корешков”, добивать врага явился наш пожарный. Подойдя ко мне вплотную, он сказал: “Директор приказал вам немедленно покинуть помещение”. Я покинула. Мое и Митино имя названы среди имен разоблаченных врагов: Т.Габбе, А.Любарская, С.Безбородов, Н.Олейников… Я поняла, какой это в самом деле вопиющий беспорядок – я и Зоя все еще почему-то на воле. А может быть, лучше, раз не удается спасти их, может быть, лучше – скорее туда, туда, туда же, где они, разделить их судьбу? Я спускалась с лестницы, жалея, что, прочитав руководящие статьи, не успела дочитать интересную статейку писателя Льва Успенского под ученым заглавием “Несколько слов о «теории литературы»”. Автор доказывал, что все мы – не только шпионы, диверсанты и вредители, но и невежды. Как шпионы и диверсанты, мы разоблачены органами, но Успенского тревожила наша репутация образованных и умелых литераторов. Ее хотелось ему уничтожить. За чтением интересной теоретической статьи и настиг меня пожарный. Только мельком удалось мне пробежать и статью Н.Теребинской “Опыт проверки одной книги”. Опыт проверки показал, что Зоя Моисеевна Задунайская по специальному заданию врагов вносила вредительские исправления в новый перевод “Гекльберри Финна”. Теперь, по специальному заданию своих друзей и наставников, Теребинская разоблачала Зою.

Разве можно было воспринять эту настенную брань как эпизод чьей-либо реальной