Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

нас время! Когда зимою 1929 года “Литературная газета” поместила фельетон под шапкой “Против халтуры в детской литературе!” и халтурщиками обзывались все мастера детской книги, все как на подбор ленинградцы, и среди них Маршак, – имя Маршака-переводчика, Маршака-сказочника, Маршака-редактора стояло так высоко, что фельетон вызвал среди литераторов целую бурю. В одном из ближайших своих номеров “Литературная газета” вынуждена была поместить письмо, подписанное М.Слонимским, Б.Пастернаком, Ю.Тыняновым, Н.Тихоновым, В.Кавериным и многими другими. “Все обвинения, выставленные в этой статье против детского отдела ГИЗа… – утверждали авторы письма, – обвинения… в халтурном подходе – лживы. Это знает всякий, кому приходилось сталкиваться с работой детского отдела… Пора положить конец выступлениям… тормозящим плодотворную работу”.

Прислала тогда, в 1929 году, свой протест и детская секция Союза писателей – протест, подписанный В.Бианки, Б.Житковым, Л.Пантелеевым, Г.Белыхом, Е.Шварцем, Е.Данько, Д.Хармсом, Ю.Владимировым, А.Введенским, Н.Заболоцким, И.Рахтановым, Т.Богданович. “Все, когда-либо работавшие с Маршаком, – писали наши защитники, – знают, что трудно найти редактора, более тщательно, бережно и внимательно относящегося к автору и его произведению. По нашему мнению, статья «Халтура в детской литературе» поддерживает реакционные тенденции в детской литературе. Тенденции эти сводятся к желанию во что бы то ни стало уклониться от высоких требований, предъявляемых в настоящее время к детскому писателю”.

В ответ на это письмо новый лихой фельетон: народные детские песенки, переведенные с английского Маршаком, названы “идеологически вредной дребеденью” – раз, и в поддержку фельетонисту помещена статья председательницы Комиссии по детской книге Флериной – два. Статья призывала энергично бороться с писателями, группирующимися вокруг детского отдела ГИЗа в Ленинграде – с их “направлением”. “Тенденция позабавить ребенка” объявлена в этой статье вредной; попытки преподносить серьезные темы увлекательно, весело, живо объявлены недоверием и неуважением к теме. “…Борьба предстоит большая, – предрекала председательница Комиссии. – Библиотеки протестуют, бракуют эти произведения, педагогическая критика в печати высказывается четко, а товарищи ленинградцы в ответ пачками издают и переиздают бракованную литературу”.

После таких предупреждений не поздоровится. Худо пришлось бы “товарищам ленинградцам”, если бы тогда за нашу работу не вступился Горький.

Однако то было в 1929 году, а ныне у нас тридцать седьмой. В 1929-м на защиту редакции поднялись писатели – во множестве. В тридцать седьмом, когда обвиняли нас уже не в идейных заблуждениях и халтуре, а во вредительстве и шпионаже, – ни один писатель не открыл рта… И если Маршак и Чуковский выведены были из-под огня, то это не заслуга Союза.

Участников гнусного писательского собрания я не виню. Публичная защита врагов народа равна была в то время покушению на самоубийство.

(Что же касается инженера Иосифа Израилевича Гинзбурга, то он тоже погиб, но позднее. Арестован он был незадолго до войны. В разговоре о любовном пакте между Гитлером и Сталиным – Риббентропом и Молотовым – он сказал у себя, в своем чертежном бюро, в присутствии сослуживцев: “Вступить в союз с фашистской Германией – какая низость!” На него донесли. Он получил 5 лет лагерей. Война между фашистской Германией и СССР не освободила преступника. Он погиб в 1945 году, в Казахстане, в лагере, работая на плотине в часы наводнения.)

Да, Иосифа арестовали в 1941-м, а сейчас у нас длится и длится осень тридцать седьмого.

– Поминали и вас, – говорит мне Иосиф Израилевич, все еще поводя оскорбленными плечами. – Спросил кто-то из зала: “Почему до сих пор не арестованы члены вредительской группы Задунайская и Чуковская?” Криволапов и Мишкевич ответили в один голос: “это будет исправлено в ближайшие дни”. Помянул вас в своей речи и Борис Андреевич Лавренев. Он сказал: “Неудивительно, что Ленинградское отделение оказалось вредительским. В нем работали такие люди, как, например, Чуковская – в прошлом анархистка-бомбистка”.

Никогда я не была ни анархисткой, ни бомбисткой. В студенческие времена действительно привлекалась к делу “по линии анархистов”. Десять лет назад! Связи Бориса Андреевича с Большим Домом были, видимо, прочнее, теснее и глубже, чем у Мишкевича и Криволапова: он оказался более осведомленным в интимных подробностях моей студенческой биографии.

– Чемодан у меня уложен, – говорю я Иосифу. – Но почему, собственно, выскочил Лавренев? Рукописей своих он никогда не предлагал нам, мы их никогда не отвергали. Почему упечь меня в лагерь захотел именно он?

– А почему всё остальное? – спрашивает Иосиф и снова поеживается. – Вы вообще понимаете что-нибудь? Я – нет. Зачем они все это затеяли? С редакцией, не с редакцией?.. И кто это, собственно, они?

6

В моем архиве, кроме статей из стенной газеты, где в качестве врага народа упоминается Матвей Петрович, уцелели и другие документы – противоположного свойства: письма в защиту. Да, были и такие. В отличие от клевет, вслух они не прозвучали. И сохранились у меня не в подлинниках, потому что подлинники хранятся у адресатов или уничтожены ими же, – а лишь в копиях и далеко не все.

Однако удивляться надо тому, что они хоть и в копиях, но сохранились и, главное, тому, что они были.

Привожу письмо Корнея Ивановича к Сталину, написанное в сентябре или октябре тридцать седьмого и врученное, по уверению Недотыкомки, Поскребышеву, а Поскребышевым Сталину в декабре. Привожу документ, озаглавленный “Научная характеристика М.П.Бронштейна”, документ, приложенный к письму Корнея Ивановича вместе с общим коротким письмом И.Е.Тамма, Л.И.Манделыптама и С.И.Вавилова. Это два основные письма.

Хранится у меня и письмо С.Я.Маршака и письмо В.А.Фока, обращенные к Вышинскому, – но это уже более поздние, оба помеченные 16 марта 1939 года.

Следует тут же оговориться относительно адресатов и дат. Тексты писем оставались неизменными, к кому бы и когда ни обращались авторы, адресаты же и даты менялись.

Мои письма тоже наличествовали в каждой пачке, при каждой новой перемене адресата, но были всего лишь трафаретными заявлениями: не о литературе, не о физике, а лишь о безусловной неповинности моего мужа. Муж мой – честный советский труженик, я знаю его столько-то лет, он ни в чем не виновен и не мог быть виновен, я прошу пересмотреть дело и освободить его… Вот в таком роде. Беспомощно? А что другое в состоянии я, да и не только я, писать, не имея ни малейшего представления о предъявленных арестованному обвинениях. Чем могли мы пытаться неведомые обвинения опровергнуть? Вот и писали одно и то же, одно и то же, изменяя только дату, название инстанции и имя и отчество адресата.

После письма Корнея Ивановича и троих видных ученых к Сталину Киселев рекомендовал некоторое время дожидаться ответа и не подавать новых заявлений. Мы сделали перерыв. Время шло – ни ответа, ни Мити.

После мнимой или действительной передачи письма Сталину я подверглась особо острой форме заболевания, именуемого надеждой.