Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

не себе. Отчего это? Думаю, оттого, что истина слишком проста и слишком кровава. Власть безо всякой умопостигаемой причины и цели накинулась на своих граждан, избивая, пытая, расстреливая… Поди пойми, к чему такие причуды? Позволишь себе понять, что “ни к чему”, “просто так”, что убийцы убивают потому, что их профессия – убийство, и сердце твое, даже не простреленное пулей, разорвется на части, и в непростреленной твоей голове заколеблется рассудок. Человек прятался от истины как от наведенного на него револьверного дула. Разве мы с Зоей в своем письме к Ежову не повторяли слова “советский” через каждые три строчки, не обращались к Николаю Ивановичу как к человеку, ратующему за правду и введенному несоветскими людьми – Криволаповым, Мишкевичем – в заблуждение? Да и Маршак и Чуковский и трое академиков тоже пытались объяснить своим высоким адресатам ценность исследования полупроводников, редкостность сочетания дара ученого с даром литератора и прилежно объясняли пещерным людям, чем отличается научно-популярная книга от научно-художественной. Нет, мы, “понимающие”, тоже понимали не больно-то много! хотя кое-что уже сообразили.

Первое: если человек ни в чем властям не перечил – это вовсе не порука его защищенности; второе: операция производилась чекистами не какая-нибудь, а многомиллионная (не меньшая, пожалуй, по масштабам, чем произведена была в деревне, – та, которой мы не дали себе труда ужаснуться); третье: на следствии заключенных бьют, показания их даны под пыткой и их мы не вправе осуждать, если они возводят на себя несуществующие вины и даже оговаривают друзей; наконец, четвертое: если твой муж или сын осуждены более чем на 8 лет – тебе надлежит срочно убираться из Ленинграда, иначе тебя посадят или сошлют. Не по собственному твоему делу посадят, ни в чем и обвинять-то не станут, а просто как “члена семьи врага народа”, врага уличенного, разоблаченного, признавшегося, получившего за свои преступления заслуженно большой срок.

Чуть только скажут тебе в прокуратуре, что муж твой получил го, 15, 25 лет – так и уезжай куда глаза глядят, иначе и тебя загребут: в лагерь отправят или, без ареста, дадут “путевку” – не в санаторий, в аул Казахстана. Если же уедешь сама, едва лишь услышишь приговор мужу (мне были уже такие случаи известны) – никто за тобою не погонится. Живи где хочешь, только носу в Ленинград не кажи. Ну, работы не жди, но если найдутся где-нибудь добрые люди и приютят тебя – останешься ты цела, да и с них спросу не будет.

Своего “дела” у тебя нет. Разыскивать тебя не станут.

В качестве опытного старожила набережной, подъездов и лестниц я, с кем могла, делилась этими наблюдениями и советовала своим товаркам сразу после приговора мужьям сломя голову бежать, было бы только куда: в деревню, в другой город, к родственникам или знакомым. И, конечно, давала такие советы не я одна – многие уже и сами понимали необходимость добровольного изгнания, если не хочешь насильственного. А сохранить себя надо: для детей и, главное, для хлопот о муже, “иначе кто же, как не я, напомнит о нем, когда настанет, наконец, другое время?”.

(Верили ли мы, что другое время настанет? Пожалуй, да. Безо всяких оснований, но верили. Ведь для веры основания не требуются.)

А пока – пока так:

– Анне Самойловне уезжать пора, мужу дали 15, – вздыхали женщины в очереди, кивая на Анну Самойловну. – А она вещи распродает, не торопится. Ну какие тут вещи? Тут ноги пора уносить, а не вещи. Раз больше пяти, больше восьми – выкатывайся, пока не поздно.

– Вы видели такую инструкцию, – спросила меня Алла, временная секретарша Корнея Ивановича (Корней Иванович предоставил ей у себя полупридуманную работу, чтобы помочь ей хоть чем-нибудь: год назад муж бросил ее и младенца, алиментов не платил ни гроша, а теперь угодил в тюрьму как “неразоружившийся троцкист”). – Вы видели такую инструкцию, приказ: арестовывать ни в чем не повинных жен только за то, что мужья у них оказались врагами народа? Видели своими глазами?

– Нет, я такой инструкции никогда не видела. Думаю, и никто ее не видел.

– Почему же вы утверждаете, что она существует?

Я попыталась проявить терпение.

– Потому, – сказала я, – что я не бумагу видела, а тех женщин, которых в соответствии с этой незримой бумагой арестовывали после приговора мужьям. И ссылали в лагерь или в казахстанский аул. Их я видела своими глазами. Видела и письма от тех, кто спасся, – это именно те, кто вовремя уехал куда-нибудь в Пермь или в Курск. Они живут там не прячась, да их никто и не ищет.

– А вы можете поручиться, что все эти жены не участвовали в преступлениях своих мужей? Вы их хорошо знали?

– Очень мало. Очень недолго. Только в очереди. Но ручаюсь… они не могли участвовать в том, чего не было. Мужья их тоже не совершали никаких преступлений.

– Как? Вы и за мужей ручаетесь? Отчего же они признаются?

– Скажите, пожалуйста, – закричала я, – а если бы вам прищемили дверью палец – сколько минут вы могли бы не давать показания? Я, вероятно, не более трех секунд…

– И вы можете ручаться, что там пытают?

– Ручаться я могу только за то, что вы дура! – сказала я наконец.

Корней Иванович чуть не швырнул в меня тяжелым пресс-папье. Но сдержался. Замахал на меня своей длинной рукой, а секретарше сказал: “Аллочка, вы не обижайтесь. Лида просто слишком устала”. Алла заплакала. “А я знаю другое, – запальчиво, сквозь злые слезы кричала она. – Мой муж разоблачен как троцкист, и теперь я понимаю, почему он так подло поступил со мной. Бросил одну с ребенком! Он враг и моральный разложенец. Я благодарна правительству и партии. Они мне открыли глаза на этого негодяя”.

Через несколько месяцев, когда муж ее получил 15 лет, ее вместе с ребенком выслали в казахский аул. Я же, по поручению Корнея Ивановича, и деньги ей туда посылала.

Мои стычки с “непонимающими” делались все чаще, все мучительнее. Я не умела прощать людям непонимание, хотя и сама, повторяю, понимала не больно-то много. Но чувство братства и союзничества в общем горе сразу покидало меня, чуть только я сталкивалась с ослепшими, одуревшими. Главная мука моя: невозможность объяснить, доказать и полная беззащитность, бездоказательность моей правоты.

Правота при беспомощности выводила меня из равновесия. Взрывы бешенства были не взрывами силы – скорее бессилия.

“Нет дыма без огня” – сколько раз в тридцать седьмом слышала я эти четыре слова. Образчик тогдашних разговоров: “Как? И Коленьку Захарова взяли? Вот уж кто не виноват так не виноват!” – “Да? Вы