Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Несколько лет назад, в пору, когда Бобышев еще не был тем образцом душевного благополучия, каким кажется сейчас, а многим в его жизни заправляла бессонница, он встретил одного военного психолога в отставке, который научил его подавлять нежелательные сновидения. Метод, который он когда-то успешно применял для лечения именно таких запущенных случаев, представлял собой смесь восточных духовных практик и некоторых еще советских наработок, рожденных в недрах военного министерства в годы Афганской войны. Ничего особенного: просто короткий сеанс самогипноза плюс несложные дыхательные упражнения перед сном, и – вуаля: в вашем сознании черно и глухо, как в погребе, а наутро вы просыпаетесь свежий, как трехмесячный карапуз. Был, правда, побочный эффект: вместе с нежелательными подавлялись всякие сновидения вообще, до полной утраты способности видеть их в дальнейшем, но Бобышев был согласен на такой размен. Случилось это вскоре после его возвращения с фронтов одной забытой восточнославянской войны, в которой он участвовал добровольцем.

Сны, от которых он пожелал избавиться, в большинстве своем были вовсе не так ужасны – скорее назойливы, но именно в этой упрямой, тупой, еженощной назойливости и состояла пытка. Сюжет этих снов был всегда одинаков и в его случае до банальности предсказуем: к Бобышеву приходили солдаты, убитые им на войне, вражеские солдаты – не люди даже, а так, безликие тела в камуфляже, которые однажды, себе на беду, попали в перекрестье его прицела (Бобышев был снайпером-асом: в это перекрестье много кто вползал, да только выползали немногие, и чаще всего не своим ходом). Нет, они не стонали, не обвиняли его, не показывали свои окровавленные раны – просто толпились в темноте, чего-то молча от него ожидая. Лица их были расплывчаты и как будто не вполне дорисованы сном; как Бобышев ни всматривался, он мог разглядеть только отдельные носы, бороды, губы и что-то еще неясное и бесформенное, словно это было одно лицо, разделенное на многих.

«Ну, чего пришли?» – спрашивал он, нахмурившись.

Так и так, мол, пришли – отвечали те. Но зачем, почему, объяснить не могли, а может, не знали и сами.

«Вы это бросьте, – сердился Бобышев. – Сами, что ль, лучше были?» (Держал он себя с ними вообще довольно строго, а те с ним – наоборот, робко, смущенно, почти виновато.)

Да, соглашались те, не лучше.

Потом они вели его за собой и показывали какую-то яму в ночном лесу – пустую, не очень глубокую, с неровными осыпавшимися краями.

«Ну, яма, – пожимал он плечами. – Дальше что?».

Пришедшие стояли, потупив головы. Молчали. Им было неловко, что они потревожили его по такому ничтожному поводу.

«Ну и убирайтесь, коли так!» – взрывался Бобышев, и те, оробев, уходили в темноту нестройной толпой.

Но потом ему становилось стыдно, что он прогнал их вот так, и тогда он их возвращал – то есть они сами возвращались, почувствовав, что ему стыдно. Так повторялось каждую ночь, пока Бобышев не освоил искусство спать без сновидений.

Но самые страшные сны были сны из коробочки – их натиска не выдерживал иногда самый сильный мысленный блок. Те снились ему не часто, но если снились (пытались присниться), то просыпался он измученный и разбитый, как после тяжелой физической работы. Коробочкой он называл маленькую герметичную область в своем сознании, в которой хранились некоторые воспоминания о войне. Он так и представлял ее себе – в виде плотно закрытого бокса из твердого пластика, надежно упрятанного где-то под сводами его черепа.

Хранилось в коробочке не то чтобы много – так, два-три воспоминаньица, избранное, как шутя говорил отставной спец по солдатским душам. Он-то и объяснил Бобышеву, что полностью избавиться от подобных воспоминаний нельзя, но можно изолировать их, создав такую воображаемую область. Название уже позднее придумал сам Бобышев. Пришло оно как-то само собою, из окопного словаря – коробочкой они на фронте называли БМП, прущую на врага. Вот и его была такой же – закованной в глухую броню, и с таким же грузным, гремящим, взрывчатым содержимым.

Полной герметичности, впрочем, не получалось. Иногда из коробочки сквозило – воспоминания нет-нет да просачивались наружу. От такого сквозняка одни лезли на стену, другие в петлю, а Бобышев находил спасение в работе.

Интерес к прошлому пробудил в нем ротный командир, бледнолицый усач с одним голубым глазом и одним бесцветным, стеклянным, прозванный почему-то Оглоблей. Было это в руинах одного прифронтового городка, где они почти безвылазно провели около года, слушая однообразный лёт снарядов над головой и столь же однообразные хлопки разрывов. Время от времени Оглобля давал ему книжки по истории, которой сам увлекался, давал молча, угрюмо – просто-напросто совал, делая это, очевидно, из какого-то затаенного расположения к нему, никак, впрочем, больше не проявлявшегося. У Оглобли была целая библиотека, частью привезенная им из дома, частью надерганная в разрушенных домах. Там было кое-что относительно современное – про Наполеона, например, но в основном древнее – про римлян, греков и финикийцев, про шлимановскую Трою и Помпеи. Бобышев книжки брал – сначала от скуки, а потом Бог знает… То ли от внезапно проснувшейся в нем симпатии ко всем этим грекам и парфянам, то ли оттого, что эти книжки проливали какой-то важный свет на ту маленькую восточнославянскую войну. Не раз он, бывало, сидел на броне бэтээра, в каске с веточками и листвой под маскировочной сеткой и с «драгуновым» на коленях, сунув нос в какой-нибудь древний Шумер или восстание Спартака. Вдали, нарастая, слышалось татаканье пулеметов, а товарищи посмеивались – дурак, мол, нашел чем заняться, да еще в такую минуту. Бобышев тоже посмеивался – конечно дурак, но носа из книжки не вынимал. Так он и вернулся домой – с Шумером под мышкой и белым глубоким рубцом от осколка, засевшего в правом бедре.

Бобышев поступил в университет в тридцать два года, сразу после возвращения с войны. За партой он смотрелся почти комично: этакий великовозрастный детина в окружении вчерашних школьниц. В ту пору у него еще не успело отрасти брюшко, а бицепсы – заплыть жиром, и некоторые студентки смотрели на него плотоядно. Случалось, на лекции какая-нибудь соседка по парте украдкой гладила его ногу своей и даже совала руку туда, поближе к старой боевой ране. Бобышев эти ноги-руки аккуратнейшим образом снимал – хранил верность дочери и жене. Именно в такой последовательности – дочь, маленькая черноволосая дамочка с ухватками королевы, зачатая уже после войны, была его кумиром, и ее чувствами в этом случае он особенно дорожил.

Бобышев не был большого ума и знал это. Многих вещей, которые