Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

по старой привычке, заведенной еще дедом, выписывала столичную желтую газетенку с комсомольским названием, страницы которой были полны всевозможных ужасов и предсказаний таковых. Шкет собирал вырезки из этой газеты и наклеивал в большую бухгалтерскую книгу, старую, с бледными голубыми печатями на страницах, также оставшуюся от деда. Чем толще становилась книга, тем очевиднее, по мнению шкета – приближение революции. На революцию у него были большие планы. Ломая из себя циника, он объявил Герману, что собирается увезти Машу в безопасное место, а сам приедет «наблюдать». Однако, говоря так, он лукавил: на самом деле его давней мечтой, почти такой же страстной, как мечта жениться на Маше, было – участвовать в революции, и может быть даже, если очень повезет, в роли одного из ее вождей.

Впрочем, сейчас все эти надежды отступили куда-то в туман. Дедовский гроссбух был заброшен, ножницы больше не щелкали, выхватывая из газеты лакомые заголовки. Че Гевара и Ленин тщетно взывали к его революционному чувству. Шкет был подавлен; он вспоминал о своем недавнем ночном разговоре с Машей, вспоминал, как видел их вдвоем – сначала на раскопе, а потом еще трижды на улице, когда следил за ними, спрятавшись в кустах. Каждое такое воспоминание отравой разливалось в его жилах. Ничего особенного он пока не видел – никаких там объятий или поцелуев, но уже то обстоятельство, что они встречались каждый вечер, говорило само за себя. И потом, как Маша смотрела на него! С каким вниманием, с каким восхищением даже! Шкет свидетель – она еще никогда ни на кого так не смотрела. Никогда – ни на улице, ни в школе, по крайней мере, пока училась в Чекалине. Главное же, она на него, на шкета, так никогда не смотрела, ни одного разочка, ну хоть вполсилы бы так же, хоть в десятую долю – ни разу! И вот вдруг появился тот, на кого смотрит, да еще как смотрит – открыто, себя выдать не боится. Над каждой шуткой его смеется, каждому слову радуется… Тут никаких объятий не надо, ясно же, к чему идет. Из-за всех этих переживаний Пашка почти перестал есть, а если аппетит все-таки просыпался, нарочно изводил себя голодом. Ночью он без конца ворочался в постели, тузил подушку кулаком, зарывался в нее носом, хватал зубами. Он даже поиски клада пока забросил, хотя клад этот, им же отчасти и выдуманный, был его единственной надеждой на богатство, с помощью которого он рассчитывал завоевать Машу и обеспечить им обоим достойную жизнь. Теперь вечера его уходили на то, чтобы следить за нею и Германом, остальное же время – на то, чтобы думать о них, думать и думать без конца…

3

Когда все было готово, шкет освободил место для работы, то есть просто-напросто сдвинул часть хлама на другой конец стола, и потянул из-под груды завернутый в простыню предмет. Однако в эту минуту калитка скрипнула, и во двор суматошно впорхнула мать. Шкет едва успел запихнуть сверток обратно.

– Я на минуту! – прощебетала она. – Наташке пакетик ее отдать! Утром, дура, забыла!

Нюрка – так просто, по-деревенски, все вокруг звали мать шкета – вела свою маленькую подпольную торговлю. Многих товаров в Чекалине было не достать, как не достать их было и в соседнем Жахове. Хозяин продуктового магазина, где работала Нюрка, охотно принимал заказы на покупки в Турске, куда регулярно ездил за товаром. За это он брал комиссию, которой с Нюркой, естественно, не делился. В отместку она открыла свою, тайную службу доставки, передавая часть хозяйских заказов одному знакомому экспедитору.

Нюрке было всего тридцать семь, но выглядела она чуточку старше, как многие деревенские женщины, не прибегающие к современным способам консервации красоты. Впрочем, несмотря на морщины и птичье телосложение, она была недурна собой – чернявая, глазастенькая, смешливая, только вот подбородок ее портил, маленький, острый, размером с младенческий кулачок. Такой была и нюркина душа – вся уместилась бы в кулачке, со всеми ее нехитрыми страстями. Мужа у Нюрки никогда не было, как не было и постоянного ухажера. Виной тому был ее мягкий и какой-то уж слишком прилипчивый характер: стоило мужчине оценить эту нюркину особенность, как он немедленно испарялся. Именно так когда-то испарился и отец шкета, юный грузин с печальным лицом, обольстивший ее на далеком черноморском курорте. Знакомство с грузином было столь кратковременным, что Нюрка даже не запомнила его имени, за что до сих пор угрызалась перед сыном. Не желая гадать над списком грузинских имен, она вписала в пашкино свидетельство «Сергеевича», в честь его деда, бухгалтера здешнего маслобойного завода, человека доброго, степенного и весьма уважаемого в Чекалине. К тому же никто в их роду выше бухгалтера не поднимался, и потому такой выбор показался Нюрке наилучшим.

Шкет надеялся, что мать, захватив пакет, сразу уйдет, но та, сбежав с крыльца, направилась к беседке.

– Паш! Ты чего второй день-то не ешь? – наскочила она. – Я же видела, как ты еду курам выбрасываешь!

Шкет свирепо молчал, ибо только молчание, как показывал опыт, по-настоящему действовало на мать. Так и вышло, Нюрка тотчас струхнула и понизила голос:

– Что, так сильно любишь? – жалостливо спросила она.

– Никого я не люблю! – взорвался шкет. – Чего ты выдумываешь? Бредни бабские!

– Я слышала, она с приезжим каким-то закрутила. С археологом, что ли.

Как Нюрка ни любила сына, она не могла отказать себе в удовольствии поделиться сплетней. Она догадывалась, что эта новость причинит ему боль (Нюрка была уверена, что он ничего не знает), но желание рассказать о вероломстве Машки было сильнее материнской заботы. Шкет снова угрожающе промолчал.

– Ты там, случайно, не сигареты прячешь?

Как истинная женщина, Нюрка не обратила внимания на инструменты и бутылочки с химикатами, зато заметила, как сын напрягся, когда она подошла к беседке.

– Иди, мама, иди!

– Ты глянь на него – иди, – полувозмутилась-полуобиделась Нюрка, но допрашивать не посмела. – Ладно, Наташка ждет… Смотри – не кури мне!

Бросив это притворно грозным голосом, она быстро зашагала к калитке, чтобы не услышать еще какую-нибудь грубость. Старательно играя в строгую мать, Нюрка втайне трепетала перед Пашкой и каждое его ласковое слово носила в себе, как еще одного ребеночка, до тех пор, пока оно не истаивало в ее памяти. Главный ее секрет заключался в том, что она была решительно влюблена в своего сына, влюблена совершенно по-женски, но при этом вполне невинно.

Шкет подождал, пока шаги матери стихнут, на всякий случай запер калитку, вернулся к столу и достал, наконец, спрятанный