Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Несмотря на огромные дыры, повсюду видневшиеся в заборе, Маша, по заведенному ритуалу, подошла к воротам и открыла их ключом – большим, медным, на медной же тонкой цепочке. Пропустив Германа вперед, она вошла, затворила скрипучую створку и, поколебавшись (глаза ее метнулись по сторонам), снова заперла ее на ключ.

3

Герман по привычке направился к руинам, но Маша свернула в сторону, к музею, и поманила его за собой.

– Пойдем, кое-что покажу…

Однако повела она его не к музею, а в обход. Справа, в узком проходе между зданием и оградой, просвечивала в траве заросшая тропинка. Ею, очевидно, давно не пользовались: с десяти шагов тропинка была уже не видна. Здесь они углубились в бурьян, миновали здание и крошечный задний двор и вышли к тенистому пустырю, прямоугольному, вытянутому вдоль ограды, размером с небольшое футбольное поле. Со всех сторон его закрывали заросли можжевельника, желтой акации и бузины. На пустыре стояли два деревянных вагончика-бытовки, а между ними – длинный тесовый стол со скамейками и ржавый мангал на тонких высоких ножках. Двери бытовок были заколочены досками, маленькие оконца – мутны и непроглядны от пыли. В дальней части пустыря виднелись две разновеликих дощатых кабинки – по всей видимости, душ и туалет. В вагончиках жили, очевидно, нескучные люди: на одном красной масляной краской было выведено от руки крупное, с озорным росчерком, слово «Krakow», на другом – «Warszawa».

– Здесь они жили, поляки, – рассказывала Маша, продираясь сквозь бурьян. – Веселые были ребята, открытые, мне они нравились. Почти все студенты. Только пили очень много. Они потому и с местными подружились, потому что печень железная. Они здесь каждый вечер концерты устраивали: один на флейте играл, другой на гитаре, а третий на губной гармошке. Чекалинские толпами собирались. Сюда и валькирии приходили, врагини мои. За лаской. Сидят у костра, глазки строят, винишко из горла прихлебывают. И поляки им в ласке не отказывали.

Земля на площадке между вагончиками была утоптана и заросла не так буйно, как окраины пустыря. В траве возле «Варшавы» валялась выгоревшая на солнце доска для игры в дартс и несколько дротиков с пестрым пластмассовым оперением.

– А Гражина не здесь жила – в Жахове, в гостинице. Каждый вечер приезжала и уезжала. У них с отцом там, в Жахове, и закрутилось – уже после того, как они здесь, на раскопе, сошлись.

– Там есть что-нибудь? – спросил Герман, заглядывая в оконце.

– Ничего. Пыль только и кровати пустые. Чекалинские, как поляки уехали, оба вагончика взломали. Думали, наверно, золото здесь найти. Постояли, почесали в затылках и ушли. Это я уже потом досками заколотила.

Осмотрев лагерь поляков, они протиснулись сквозь кусты и снова набрели на тропинку, которая напрямую, через ров, вела к городищу. Поддерживая друг друга на спуске, а затем подъеме (склоны были очень круты), они миновали ров, немного поплутали среди руин – Маша показала Герману польскую часть раскопа – и сели на развалинах усадьбы.

– Мы с ней дружили почти, с Гражиной этой. Она ведь молоденькая совсем, всего лет на десять старше меня. Ну, на двенадцать, может. Красивая, стерва, – злобно процедила Маша. – Волосы у нее такие, белые почти. И глаза… Ну просто васильковые! Я, может быть, и сама в нее влюбилась бы на его месте. Она меня польским словам учила – чешч, як ше маш, бардзо добже. Я же не думала, что она у меня отца уведет. Гадина! Мама ее вражиной называет.

– Сейчас так много стало неполных семей… – смущенно пробормотал Герман, чтобы хоть что-то ответить на ее рассказ.

– Да, да! – с жаром откликнулась Маша, так, словно он сказал бог знает какую оригинальную вещь. – С миром что-то не так! Мне всего шестнадцать лет, а даже я это понимаю. Папа тоже говорил, что мир катится в тартарары. Говорил, а вот, бросил же нас… – прибавила она с печальной усмешкой.

Высоко над раскопом с шумом носился ветер, таская взад и вперед грязные, лохматые облака. Солнце уже скрылось, но было еще достаточно светло, несмотря на дымчатое, пасмурное, без просветов, небо.

– Так мало осталось настоящих чувств, так мало осталось верности, – сказала Маша, помолчав. – И все смеются над этим, смеются… Так и дала бы им всем по зубам! Разве было так раньше? Не было! Пусть я это только по книгам знаю – но ведь не могут же книги врать? И непонятно, откуда это взялось. Шкет говорит, что из Америки.

– Не думаю, что из Америки. А то было бы слишком просто. Думаю, сразу – со всех сторон…

– Не важно, из какой страны! Будь я мужчиной, я бы на нее войной пошла – вот как я всё это ненавижу.

«Ого! – подумал Герман. – А ты, оказывается, маленький Смольников».

– Так не только я думаю, все мои сверстники почти. Ну, многие. То есть вслух-то они, конечно, тоже смеются… Над всем таким… Над чувствами, над верой. Но это только напоказ, я-то знаю. А тайком от других, внутри себя – верят, чувствуют… И тоже ненавидят этот смех. Всеми фибрами своими ненавидят! Так что покажи им только эту Америку, дай им не ружья, нет – рогатки только, да хоть булыжники в руки – и не задумываясь пойдут! С виду они все оболтусы и шпана, но мне кажется, они станут совсем другими, если им будет за что сражаться. Если кто-нибудь их поведет…

Герман не выгадывал момент – просто взял Машу за руку (оттого, может быть, что слишком утомил его этот серьезный разговор). Маша не удивилась и не отняла руки, напротив – с силой сжала его пальцы в своих. Некоторое время они сидели молча. Потом Маша поерзала и с решительным видом подвинулась ближе. Уткнулась в него плечом.

– Я все время думаю о нем, – сказала она тихо.

– Об отце?

– О твоем Великом походе. Каждую ночь думаю, так что даже спать почти перестала. Я теперь в свободную минутку всё на карту мира смотрю – она у меня большая такая, складная, в половину комнаты почти. И когда не спится тоже – фонарик включу и смотрю, смотрю всю ночь напролет. Ведь это сколько всего! Этого на всю жизнь хватит! Просто иди и иди без остановки… И никогда не станет скучно, и никогда не сможешь досыта наглядеться. Почему я раньше об этом не думала? Это же такая простая вещь.

– В том-то все и дело. Такая простая