Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Пойди посмотри, что у Германа.

3

Шурф Германа находился дальше всех от холма, между балкой и шурфом Володи. Из отвала, к этому часу уже довольно высокого, торчала совковая лопата, а на ее конце висела камуфляжная куртка, пугалом качавшаяся на ветру.

– Дела-а!.. – сказал Бобышев, склонившись над ямой.

Рядом возникла голова Табунщикова. Брови его удивленно взметнулись.

– Да ну и к черту бы вас совсем, – изрек он упавшим голосом. – К черту!

И, обреченно махнув рукой, побрел обратно к себе. Володя печально поглядел вниз и тоже незаметно удалился.

Шурф был разделен поперек на две половины, неравные по глубине. Первая была прокопана штыка на четыре и ступенькой возвышалась над второй, немногим более глубокой. В этой-то второй, скрючившись, сидел Герман и сапожным ножом обкапывал свою скорбную находку. Из земли выглядывал желтоватый череп, шейные позвонки и верхняя часть плечевого пояса и грудины. Остальное было едва расчищено и горизонтально уходило в стенку, за границы шурфа. Судя по размерам, останки принадлежали ребенку или подростку.

– Погребение?

Герман поднял голову и вытер нос чистым краем перчатки.

– Судя по заполнению, да. Я должен был тебя раньше позвать, но могильное пятно почти не прослеживалось.

– Н-да. Не вовремя нам это клиент, – Бобышев окинул взглядом поляну. – Странно, что насыпи не было. Место совсем ровное.

– Если насыпь была невысокой, со временем ее могли распахать. Только это не клиент. Скорее клиентка.

– Почему ты решил? Ты ведь еще до таза не добрался.

– А таз и не нужен. Вот, видишь острый верхний край глазниц? – Герман показал острием ножа. – Это типично женский признак. Потом, у них они более округлые, что мы и наблюдаем. Дальше – угол постановки нижней ветви челюсти. У нас он прямой, а у них сглаженный. Потом, менее выраженные надбровные дуги…

– Верю, верю, верю! – Бобышев пристыженно усмехнулся и замахал руками. – Антропология не по моей части. Я больше отчеты люблю писать. Сколько ей, как думаешь?

– Судя по зубам, лет двенадцать-четырнадцать.

– Девочка, значит, – Бобышев подумал, поскреб небритую щеку и с недоверием посмотрел на небо. – Вот что, Гера. Лишняя работа нам ни к чему, но на консервацию это дело оставлять нельзя. Нужно будет ее разобрать. Так велит…

– Знаю, знаю! Великая и Ужасная Методика.

– Вот-вот. Ты пока расчищать бросай и сделай-ка мне прирезку. Здесь отступи, я думаю, метра на полтора, а здесь и вот здесь еще по метру. Справишься?

– Конечно.

Бобышев еще постоял, скептически поглядывая вниз, и пошел проверить работу у других.

4

К трем часам дня Герман сдвинул отвал и сделал прирезку, чтобы захватить погребение целиком. Дно прирезки он зачистил короткой лопатой и обнажил овальное могильное пятно с нечеткими, слабо выраженными контурами. От окружающего грунта пятно отличалось не столько оттенком, сколько рыхлостью заполнения – оно гораздо легче поддавалось зачистке. Полностью расчистив пятно, Герман отложил лопату и снова взялся за нож. Начинать пришлось с самого начала – копая прирезку, он невольно засыпал уже расчищенную часть. Устроившись в головах погребения, он руками собрал и выбросил оттуда землю, а потом ножом осторожно сбил со стенки налипшее заполнение и обнажил на ней вертикальные борозды – следы инструмента, которым когда-то копали эту яму.

Он работал так увлеченно, что не заметил, как ветер снова усилился и небо угрожающе почернело. Он не заметил Жеребилова, который вырос над краем шурфа, скорбно покачал головой и ушел, ссутулив богатырские плечи. Он не заметил Юры, который явился немного спустя, но почему-то не отважился подойти поближе и, часто моргая и шевеля усами, издали таращился на погребенную. Он не заметил Володи, который долго сидел на краю и с выражением вдумчивой, почти молитвенной серьезности наблюдал за его работой. Еще через час в воздухе запахло дождем и с неба стали срываться первые капли.

– Гера, завязывай! – сказал Бобышев, возникнув на краю.

Он только что закончил нивелировать и решил уехать пораньше, пока не полило. Остальные спешно закапывали шурфы.

– Я еще посижу, – рассеянно ответил Герман.

Он был весь поглощен работой и не хотел бросать ее так скоро. Заново расчистив верх погребения, он снова подступился к костяку.

– Бросай, говорю, мы сворачиваемся! Завтра закончишь!

– Я еще посижу, – мягко, но настойчиво повторил Герман. – Дождь мелкий, сильно не намочит. Если что, я сам дойду, здесь недалеко.

Тот непонимающе посмотрел на него, но спорить не стал.

– Ладно, я пока хлопцев отвезу. Но через час приеду – смотри!

Еще с минуту до Германа доносились звуки сборов и возни на поляне, приглушенные ветром голоса мужиков. Потом хлопнула дверца, гулко завелся двигатель, и «Археобус», шурша колесами, отъехал.

5

Герман накинул куртку и достал из внутреннего кармана, специально для того пришитого, продолговатый полотняный чехол, а из него – послуживший уже скальпель со слегка сточенным лезвием. Осторожно, старясь не повредить хрупкие лицевые кости, он выбирал землю кончиком скальпеля и сметал ее легчайшим движением малярной кисти. Скоро кисточка загрязнилась, и приходилось поминутно очищать ее от налипших катышков.

Дождь сыпался еще мелко, но капли уже холодили спину, щекотали уши, затылок, попадали за воротник.

Мокро и неуютно было не только снаружи – какое-то неясное, тоскливое чувство шевелилось у Германа в душе. Он и сам не совсем понимал, почему захотел остаться, ведь было очевидно, что сегодня ему не закончить. Возможно, именно для того, чтобы разобраться в этом чувстве, хорошенько осмыслить его в одиночестве.

Было что-то странно-обескураживающее в этом погребении, найденном вот так, в случайно выбранном месте, и что досталось оно Герману. Было странное и в том, что ему снова попалась девочка. В этом как будто таился какой-то намек, вновь и вновь посылаемый ему кем-то свыше, но в чем именно он состоял – пойди еще разберись, ведь инстанция, делающая такие намеки, никогда не снисходит до объяснений.

Как ни осторожно работал Герман, хрупкие носовые косточки все равно крошились под скальпелем. Тут бы хорошо закрепить акрилатом или хотя бы раствором Бэ-эф на спирту, да где их достанешь в этой глуши? Сам того не замечая, он затирал могильное пятно, пачкал его нанесенной с отвала землей…

Работа в погребении всегда приводила Германа в особое состояние смущения и печали, несмотря на давнюю привычку к виду человеческих костей. Чувство это, впрочем, вызывал не столько сам погребенный – оно было, скорее, формой более общей, надмирной печали, ведь всякое погребение в конечном счете – символ всех смертей на земле, уже случившихся и еще предстоящих. Особенно сильно в этом отношении действовали на Германа детские могилы, с их нераспустившейся, влёт подстреленной жизнью, прахом