Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Маша… Все утро он думал о ней, как думал и весь прошедший день, и каждый день с момента их встречи у колодца. Еще недавно он радовался этой непредвиденной задержке, но после вчерашнего разговора на раскопе начал испытывать сомнения и растерянность. Всё принимало слишком серьезный оборот. Принимало не только для Маши (он ясно видел это), но и, что всего неожиданнее, для самого Германа. А ведь ничто серьезное, в особенности чувства, не входило в его планы. Серьезное было где-то там, впереди, после Великого похода, ближе к сединам, а то и в посмертии (то есть в старости). Во всяком случае, не сейчас.

Чего греха таить, поначалу он видел в этих прогулках с Машей легкое, ни к чему не обязывающее знакомство, быть может, лишь самую малость романтически окрашенное (поцелуй здесь, легкое пожатие руки там). Ему просто хотелось скрасить свое пребывание в Чекалине, скоротать его в обществе хорошенькой директорской дочки, ничем, по возможности, не обременяя свою совесть. Для кого-то это, пожалуй, прозвучит неправдоподобно, но у него и в мыслях не было соблазнять шестнадцатилетнюю школьницу, да еще и брошенную отцом.

И вот, кажется, скоротал…

Хуже всего тут было – непонимание, что делать дальше. Собственно, именно необходимость что-то делать и приводила его в растерянность, почти в панику. Это была уже не легкая университетская интрижка, которая затевалась с вполне определенной целью и всегда имела заранее известный исход. Здесь уже нельзя было сбежать, как от очередной надоевшей подруги – просто сославшись на внезапную экспедицию. Но он и не хотел сбегать, вот в чем штука.

Да – но чего он хотел? Дождаться минуты, когда руки его сами потянутся ко всем этим пуговицам и замкам, к маленьким потайным крючкам на застежке линялого машиного лифчика? А если так, то что потом? Что там – за крючками? Прав ли он? Не слишком ли далеко зашел? Можно ли остановить поезд, уже стронувшийся с места?

Левую ногу Германа прошило судорогой, да так, что он едва не подскочил от боли. Кое-как разогнувшись, он поднял онемевшую ногу и держал ее на весу до тех пор, пока икра не перестала танцевать фокстрот. Между тем ни реки, ни далеких холмов уже не было видно в дымке, и даже излучина балки скрылась, заштрихованная дождем.

Было что-то жутковато-приятное в том, чтобы остаться вот так одному посреди степи. А еще в этом была пусть и маленькая, но отсрочка – возможно, безотчетной потребностью в ней и было вызвано его желание задержаться. Здесь можно было пока не принимать никаких решений, здесь поезд не продолжал движение вперед…

Ветер вдруг изменил направление, и с неба понеслась уже не мелкая безобидная морось, а крупные частые холодные капли. Герман посмотрел на часы – после отъезда «Археобуса» прошло всего двадцать минут. Можно было укрыться где-нибудь под деревьями, но, во-первых, до ближайших было метров триста, а во-вторых, не следовало бросать погребение открытым. Кости, тысячу лет пролежавшие в земле, быстро разрушаются от влаги.

Он присел на корточки, снял и растянул над собой куртку так, чтобы низ ее прикрывал ему голову и шею, а верх – расчищенную часть костяка. Однако уже скоро сыпучий дождь перешел в настоящий ливень, от которого не могла защитить никакая куртка. Герман нервно захохотал, вертясь под ледяными струями. Хлестало так, что за несколько минут его одежда промокла до нитки, даже под мышками и в паху.

Вдруг сверху просыпалось несколько комьев земли. Герман поднял голову и увидел Бобышева, который кричал ему что-то, протягивая смятый кусок полиэтилена.

– Клеенкой! Клеенкой ее накрой!..

Очевидно, убедившись в тщетности своих попыток докричаться, он махнул рукой, спрыгнул вниз, обрушив при этом часть размокшей стенки, и принялся растягивать отрез над могилой. Вдвоем они кое-как накрыли погребение.

– Придавать бы чем-нибудь!.. – крикнул Герман в самое ухо шефу.

Но тот уже сгребал раскисшую землю и горстями швырял ее на могилу. Герман бросился помогать. Наспех присыпав отрез по краям, они выбрались из шурфа и, грязные, мокрые, ввалились в «Археобус». Юра, вцепившись глазами в завесу, повел увязающую машину в сторону грунтовки.

Дождь с нарастающей скоростью стучал по крыше фургона…

Часть III

Потоп

Глава 1

Дождливые дни

1

Дождь шел всю ночь, усердно, словно орудующий веником неутомимый банщик, нахлестывая стены и крышу притихшего бабкиного дома. Всего лишь раз, около полуночи, наступил недолгий перерыв, длиной не более четверти часа, в продолжение которого снаружи раздавалась только тихая капель да плеск воды, стекающей с желобов, но после этого зарядило еще сильнее, да так, что кровля слегка задрожала под тяжестью ливня. Ветер же не стихал ни на минуту. В одном месте под крышей сорвало с крепления оцинкованный желоб, и скрип его, протяжный, богатый полутонами, усиливал тоскливое впечатление, производимое шумом непогоды.

Утром, в восьмом часу, мужики привычно зашевелились, но Бобышев сипло сказал: «Спите, спите! На сегодня выходной» – и все, блаженно похмыкивая, улеглись опять.

– А я говорил, что польет! – бормотал Табунщиков торжествующе. – Ведь говорил!

А сам уже сладко мял и тискал подушку, зарываясь в нее лицом, как в пышное тело любовницы.

Спали все до обеда, с упоением школьников, у которых отменили уроки, и просыпались только затем, чтобы прислушаться, проверяя, на месте ли шорох дождя за окном. Звук этот служил гарантией того, что шеф своего решения не изменит, как уже не однажды случалось в других экспедициях.

Однако ни в этот день, ни на следующий дождь не перестал и перемежался лишь краткой рокировкой в положении туч. В самой настойчивости, с которой он барабанил по крыше, слышалось нечто, что как бы намекало: это надолго, и прогнозы синоптиков были тому подтверждением. Бобышев загрузил карту осадков, в надежде, что на севере края сухо и можно, для экономии времени, пока отшурфиться там. Но и повсюду, сколько он ни елозил пальцем по экрану планшета, отыскивая сухое место, висели одинаковые махровые тучки с частой голубой штриховкой внизу.

Воздух был таким влажным, что видимая часть мира сузилась до пределов Чекалина и его ближайших окрестностей. Мутная даль за рекой – жалкий клочок косогора, овраг – казалась загадочной, как населенная небывалыми тварями terra incognita на старых картах Европы.

Отсеченный от мира завесой дождя, Чекалин погружался в грязь, уныние и неподвижность. Ветхие деревянные дома и заборы, хлипкие садовые постройки,