Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

4

Дождь продолжался без малого неделю, с редкими антрактами длиною в два-три часа. На шестой день Герман, направляясь к Маше, слышал, как одна местная жительница, в галошах и с зонтом, говорила другой, нерешительно выглядывающей из калитки:

– …Он самый и есть. Будет лить сорок дней и ночей, а потом смоет нас к чертовой матери в речку, и поплывем прямо к дьяволу в пасть. Да поскорей бы уж, сил на них больше нету, мерзавцев!

При этом она посмотрела куда-то за реку, и в глазах ее, как показалось Герману, сверкнуло злобное торжество. Другая сочувственно кивала на ее слова о дожде, по-видимому, нисколько не удивляясь столь зловещей аналогии. Очевидно, мысль о новом Потопе приходила в эти дни ко многим в Чекалине.

Может быть, именно поэтому, когда на следующий день дождь, наконец, затих, жители не сразу в это поверили. Робко выходили они из домов, оценивали ущерб, причиненный их собственным и соседским владениям, и косо поглядывали на небо, как бы вопрошая: не обманет ли? не грянет ли скоро опять?

У бабки все несколько оживились, однако было решено, что выезжать на шурфы пока еще рановато. Земля слишком размокла, и Бобышев положил два дня, чтобы дать ей немного протря́хнуть. Но все радовались уже самой возможности выходить, несмотря на то, что пространство, пригодное для прогулок, значительно уменьшилось из-за огромных луж на улицах и ограничивалось пока пределами двора, где, впрочем, тоже было мокро и неуютно от сырости. Влажность стояла такая, что выстиранные вещи, повешенные во дворе на просушку, никак не хотели просыхать, а сложенные в тамбуре лопаты за день покрывались тонким слоем ржавчины.

Напитавшись водою, Чекалин потемнел и обрюзг; повсюду были порча и разрушение. Во многих местах повалило ветром изгороди и хозяйственные постройки, в садах гнили на корню подтопленные плодовые деревья. У других затопило подвалы и ледники со всеми припасами, а также мусорные и выгребные ямы, и из некоторых дворов потягивало зловонным духом. В восточной, более высокой части хутора сползла в низину целая усадебка со всеми строениями и обширным возделанным огородом. По счастью, никто не погиб, но целый день хмурые добровольцы со всего Чекалина возились в грязи, вызволяя «утопленников», как почему-то прозвали пострадавшее семейство.

Жители прибрежных домов находили на своих залитых участках дремлющих лягушек и змей. Потревоженные, те с неохотой убирались с занятой территории, видимо, уже считая ее своей.

5

Речка Десница сильно раздулась из-за дождей, поглотив грязный песчаный пляжик на левом берегу, но крепость, стоящая на возвышении, не была затронута разливом. За прошедшие дни она заметно преобразилась – во всяком случае, настолько, что перемены эти не могли укрыться от зоркого и хорошо знающего ее взгляда. Камни руин, промытые и даже как будто отшлифованные дождем, уже не казались такими древними. Кое-где в траве розовели свежие, чистенькие черепки красноглиняных сосудов. Там же, увы, блестели осколки пивных и водочных бутылок, распитых здесь отдыхающими чекалинцами. Крепостной ров в эту неделю почти не наполнился: когда-то, в ходе расчистки, его не стали соединять с рекой, как это было в Средние века, и высокий берег, укрепленный для верности булыжными габионами, надежно защищал ров от половодья; лишь кое-где, в самых глубоких его местах, образовались желтые мутноватые болотца. А вот подвалы домов залило – каменная кладка не пропускала воду, и всякий раз после сильных дождей они превращались в небольшие бассейны. В каждом было примерно по колено воды, а два-три расположенных в низине, куда натекло еще и со склона, затопило почти полностью. Маша переходила от подвала к подвалу и замеряла глубину принесенным из дома деревянным шестом, на котором зарубкой был отмечен предшествующий рекорд. Озирая свои владения, она быстро перемещалась по руинам, ловко перепрыгивая через препятствия, и Герман едва за ней поспевал. Этот обход, устроенный Машей сразу после того, как закончился дождь, доставил ей немало огорчений. На каждом шагу она находила мелкие, только ей заметные разрушения: там расшатался камень в стене, здесь слегка просела вымощенная плитняком дорожка, тут осыпалась в ров подмытая потоком земля. Это не было игрой – она действительно знала здесь каждый камень и жизнь каждого камня проживала как свою собственную. Крепость – и всякая ее часть – была для нее живым существом и, по убеждению Маши, постоянно нуждалась в ее заботе.

– Я часто представляю, как они сидели здесь вот так под дождем, осенью или в начале весны… Дул сильный ветер, в небе висели темные, угрюмые тучи… А они сидели за высокой стеной и каждый день смотрели на север, и ждали прихода своих врагов. Мне кажется, враги должны были непременно прийти с севера – так загадочнее, понимаешь? Вообще, я думаю, им здесь было очень неуютно, с самого первого дня, как они эту крепость основали. Но именно оттого, что неуютно – почему-то и хорошо… Ведь чем неуютнее снаружи, тем теснее и крепче связи между людьми. Я думаю, они друг за дружку очень держались. И я здесь была – последняя хазарская принцесса… Я жила где-нибудь в центре, в просторной усадьбе с плоской крышей, увитой виноградом. И каждый день поднималась на башню и тоже смотрела на север, и ждала прихода врагов…

Маша сидела на краю затопленного подвала и задумчиво чертила по воде длинным ивовым прутиком, подобранным у реки. Герман сидел рядом, одной рукою швыряя в воду камешки, а другой обнимая Машу. Между ними уже произошло то сближение, ради которого затеваются все романы, литературные и человеческие (о чем еще будет сказано в своем месте). Порывами набегал ветер, и Герман крепче прижимал Машу к себе, не столько пытаясь согреть, сколько занимая ее тепло – она почему-то всегда мерзла меньше. Рядом на цоколе стоял термос с калмыцким чаем. Предсказание Германа сбылось: Маша хоть и не сразу, но оценила его вкус. В первое время, когда он потчевал ее «этой бурдой» (так, не слишком лестно, Маша поначалу отзывалась о калмыцком чае), она недоверчиво косилась на кружку, а сделав глоток, скептически причмокивала и с брезгливой иронией поглядывала на толстую жировую пленку, но кончилось тем, что джомба была принята безоговорочно. Не последнюю роль здесь сыграло и то, что похожий напиток был распространен у многих народов Степи, и нечто подобное, так хотелось думать Маше, пили ее любимые хазары.

– Сомневаюсь, что у хазар были принцессы. Тем более в таких пограничных крепостях.

– Ну! – Маша посмотрела на него с прищуром, одновременно свирепым и озорным. – Был же здесь какой-нибудь… комендант.