Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

снятыми с бельевой веревки мокрыми тряпками. Старики потом уверяли, что в последний раз такой град был в войну, во время недолгой венгерской оккупации Чекалина. Мадьяры тогда радовались как школяры и кидали друг в друга небесными ледышками, а по улицам ездил хрустальный танк, оставлявший на земле искристое алмазное крошево.

Через день град повторился, но был уже мельче, суше и безвредно стучал по крыше «Археобуса» со звуком лопающегося попкорна. Ветер выплясывал буйный фокстрот в чекалинских кущах, вороша курятники и терзая кроны деревьев.

На третий день ураган начал стихать и сменился к полуночи ровным, монотонным шумом обложного дождя.

7

Дождь продолжался так долго, что было ясно: когда он кончится, земля будет целую неделю просыхать. Деньги у команды заканчивались. Бобышев звонил Володину в Турск и коротко описал ситуацию, для убедительности сунув мобильник в окно. Начальник что-то невнятно пробубнил в ответ, а потом (Бобышев вынул мобильник из форточки) дал добро на дальнейшее ожидание. Он обещал выслать денег, но отчего-то медлил, ссылаясь на какие-то проволочки в бухгалтерии.

Все окончательно пали духом. Малейшее упоминание о доме теперь было под запретом, и всякий, кто его нарушал, удостаивался мрачного, осуждающего взгляда товарищей. Вообще говорили мало – каждый норовил отгородиться, обособиться от других, замкнуться в собственную скорлупку. В дневные часы в доме царило глубокое, унылое молчание, словно в картезианской общине, и только к вечеру возобновлялись вялые разговоры.

Каждый придумывал себе какое-нибудь занятие. Юра притащил из фургона ящик с инструментами и целый день слонялся по дому, высматривая, нельзя ли что-нибудь починить. Началось всё с дверных петель – от сильной влажности они невыносимо скрипели, и Юра, у которого зубы ныли от этого звука, смазал их машинным маслом. Масло он закапывал из пипетки, а потом открывал и закрывал дверь до тех пор, пока скрип полностью не уходил. Но, раз взявшись за дело, он уже не мог унять пробудившейся в нем страсти к созиданию. Раздумчиво блуждая глазами по комнате, он всюду находил себе работу: здесь аккуратно подтянет отставший плинтус, там поправит криво прибитую полочку, тут снимет со стены и склеит рассохшуюся рамку с портретом бабкиного мужа. Закончив с одной вещью, он прихватывал ящик, проходил пару шагов и тут же примечал новую пациентку. Ус Юры при этом хищно выгибался, но глаза ласково светились, как бы говоря: «Что, приболела, милая? Ничего, сейчас поправим, потерпи немного!». Доставая шильце или отвертку, он нежничал с вещью, бессловесно сюсюкал с нею и тетешкал ее как котенка. Снимет оконную задвижку, старинную, тяжеленькую, из темной матовой латуни, вычистит ее до блеска, смажет и радуется как ребенок, любуясь плавным движением ригеля в скобе. С каждым днем аппетиты водителя росли. От мелких вещиц он перешел к мебели: важно подступился к платяному шкафу, покачнул его, обнаружил некоторую шаткость его состава и принялся разбирать, вывинчивая старые скрипучие винты. Остальные еле отговорили его от разборки громоздкого бабкиного серванта, который занял бы в разложенном состоянии половину комнаты.

Володя весь день просиживал в прихожей, у печи. Новая череда шквалов и ливней принесла с собой похолодание, и он добровольно взял на себя постылую в глазах товарищей обязанность истопника: таскал из сарая дрова, прочищал поддувало, выносил и рассыпал в огороде золу. Он любил огонь какой-то почти первобытной любовью и мог смотреть на него часами, ссутулившись на шаткой скамеечке у топки, сосредоточенно-неподвижный в круге жаркого света, разлитого на полу. У него тоже завелись свои маленькие ритуалы. Дрова свободно проходили в топку, но Володя колол их еще на несколько частей, чуть ли не на щепки, и кормил ими огонь по одной. В отдельные кучки он складывал кору и мелкие щепочки и забрасывал их особо, как некое лакомство. Герман, иногда приходивший к обеду, любил посидеть рядом с ним. На стеклах володиных очков играли отсветы пламени, выпирающие завитки его неопрятной бороды светились, позлащенные огнем, будто раскаленная проволока, делая его похожим на мага или друида.

– У некоторых зороастрийцев в Индии и Иране принято круглые сутки поддерживать в очаге огонь, – тихо рассказывал Володя, вороша кочергою угли в печи. – Это не тот священный огонь, который горит в храмах – простой домашний, но о нем пекутся с неменьшей заботой. Считается, что его нельзя гасить до самого Фрашо-Керети.

– До чего?

– До конца света. Язык Авесты нежнее, чем современный персидский. Фрашо-Керети – правда, красиво?

– И что – и у них? – удивился Герман. – У них тоже есть такая идея?

– Строго говоря, она есть во всех религиях. Ну, почти. У каббалистов это событие называется Гмар тикун, в Танахе – Ахарит-ха-ямим, в Старшей Эдде – Рагнарёк, в Коране – Ям аль-Кияма…

При упоминании Корана вошедший с улицы Юра насторожился, но поймал на себе взгляды Володи и Германа и сделал рассеянное лицо.

– И скоро? – спросил Герман без иронии, как бы задумавшись над чем-то.

– Судя по погоде, да, – вздохнув, ответил Володя.

Бобышев погрузился в написание отчета. Он свил себе гнездышко на кухне, за разделочным столом: притащил из комнаты высокое, обитое рогожкою полукресло, накинул на него, для тепла, вязаный плед с кистями, разложил на столе карту, тетрадь и свой толстый полевой блокнот с заметками. Писать он любил от руки – это доставляло ему совершенно детское удовольствие, какое иному доставляет печатанье на машинке. Ему нравилось наблюдать, как из-под кончика авторучки появляется витиеватая выползина слова. Время от времени, выводя крупные, правильные, как у школьницы, загогулины букв, он останавливался и довольно разглядывал написанное. Перечитает строчку, улыбнется и покачает головой: красота! Как-то раз он поймал проходившего мимо Жеребилова и зачитал ему выдержку из отчета.

– Вот, послушай, Василий Тарасович. «В северо-западной части указанного маршрута, на первой надпойменной террасе реки Грязница, координаты такие-то, был заложен шурф площадью два квадратных метра, ориентация север-юг, запад-восток. Дневная поверхность ровная, строго горизонтальная, покрытая жухлой степной растительностью», – он оторвался от тетради и веско посмотрел на Жеребилова. – Тут мы, Василий Тарасович, предстаем еще беспечными исследователями, этакими юными натуралистами, не ведающими, что ожидает их впереди. В общем тоне присутствует пока некоторая неторопливость, легкая нотка Тургенева, «Записки охотника», но это только прелюдия. Однако вот тебе, братец ты мой, интрига: «Первый слой представлен светло-коричневой супесью с включением кирпичного боя и осколков современного бутылочного стекла, мощностью до десяти сантиметров. Нижняя граница четкая, волнистая, нарушенная многочисленными червоходами». Каково, Василий Тарасович – червоходами! Это уже само по себе любопытно. Но слушай дальше…

– Да иди ты… – процедил доверчивый Жеребилов и, не дослушав, вышел из кухни.

– Эх,