Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Ну, я, может быть, еще не бог весть какое добро… – Герман пристыженно усмехнулся, очевидно, вспомнив за собой что-нибудь не совсем благовидное. – Повторюсь, страх не в том, что зло – то есть одна из этих сторон – меня уничтожит, или забреет в солдаты, или отправит в тюрьму за мое дезертирство, а в том, что оно… меня заворожит. – Он задумался на минуту, опустив глаза, словно искал под ногами ускользающие слова, и просветленно тряхнул головой. – Моя мысль – как лоскутное одеяло. Ну вот, я еще один лоскуток подошью: мой отец всю жизнь занимался историей кочевых империй Востока, особенно Тимура и Чингисхана. Когда-то давно, еще в студенчестве, захватила его эта тема и до сих пор держит. Так вот, он убежден, что рождение любого великого вождя-завоевателя, вроде Чингисхана – это проявление некой скрытой извечной мировой силы, наподобие гравитации. Такая реакция материи на энтропию, только не физическую, а духовную. Отец верит, что однажды где-нибудь на земле родится новый Чингисхан – стоит только ртутному столбику энтропии доползти до нужного градуса. И если он прав, если новый Чингисхан действительно родится, я боюсь, что он меня заворожит. Ведь это только будущие поколения говорят, какой плохой был Чингисхан, какие жестокие он проводил репрессии и как коварно перешел Неман в восемьсот двенадцатом году… А покуда он жив и молод, да еще злые глаза его раскосые весело смотрят куда-нибудь на запад – как не поддаться? Мне кажется, прямо сейчас во мне живет и дышит этот дикий задорный монгольский дух, и только придет он, только свистнет, скликая полки, как я прыгну в седло и отправлюсь за ним хоть на край света. Вот и получается, что мой Великий поход – это попытка преодолеть гравитацию. Вырваться за пределы поля еще до того, как его притяжение станет слишком сильным. Возможно, единственное, что я вообще могу сделать для человечества – это лишить армию Чингисхана еще одного солдата. Одного-единственного солдата в своем лице – вот и весь мой вклад в мировую историю.

– По-моему, не так уж и мало.

– …Но и те, против кого пойдет Чингисхан – такой же тупик. Там – вечное ни-во-что-неверие, и чванство, и тоска, и пошлый какой-нибудь мещанский божок пылится на полке, и куплен он, скорее всего, в Икее. Не хочется мне и к ним. Значит – только в одиночку. И протискиваться как-нибудь боком между двумя гравитациями. Иногда я почти убежден: всё, что может сделать человек на земле – это не дать поглотить себя ни одному из этих полей. Такая себе маленькая утлая лодочка, которая пытается проплыть невредимой между двух сражающихся флотов. Как Одиссей между Сциллой и Харибдой.

– Не знаю, как в остальном, Гера, а насчет одиночества ты, пожалуй, прав. Не только в буддийских текстах, но и в священных писаниях других религий прямо говорится, что человек может спасти себя только сам. Не спасет тебя церковь, не спасет сангха – только самому себя тянуть за волосы из сансары.

Герман взъерошил свои жесткие темно-русые вихры – безотчетно, а вышло, будто проверяет, может ли он вытащить себя из сансары. Он был возбужден и поминутно сбивался, и местами его речь выходила вовсе не такой гладкой, какой передана здесь.

– Но еще кое-что, о спасении. Тоже – лоскуток. Я вот думаю иногда… Даже если допустить худшее, что ничего нет – ни Бога, ни бессмертия, ни смысла, ни этой вашей сансары, из которой следует вырваться, жизнь все-таки нужно прожить так, будто всё это есть – наперекор бессмыслице. В этом упрямом вызове пустоте и будет смысл. От такого вызова, от самой жажды смысла Бог может самозародиться – из нашего отчаяния, понимаете? Из жажды Бога. И, может быть, путешествие через всю планету – именно такой вызов. Я сейчас, конечно, не про себя говорю, тут нужно праведника вместо меня, я вообще – о движении. Ведь огонь загорается – трением. Дети зачинаются – трением. А что если и Богу, чтобы проявиться, необходимо трение нашей жажды, нашего отчаяния, нашей надежды – о земную поверхность? Что если земля – это трут, а человек – огниво, и нужно только вжикнуть по ней хорошенько, чтобы добыть огонь смысла?

Герман говорил с таким оживлением, что сейчас – по крайней мере сейчас – не краснел за свои слова. То приятное саднение, которое он испытывал, помня о скором возвращении на чердак, к Маше, притупляло в нем чувство стыда, и это же саднение придавало ему свободы и легкости говорить. Ему еще многое хотелось сказать о Великом походе, но он смешался и замолчал, чувствуя, что самого главного все-таки сказать не сумеет. Володя тоже молчал, думая о своем. За рекою блуждал и медленно извивался, как змей, закрученный ветром огромный, продолговатый кокон дождя.

Глава 2

Мы зажжем в них огонь!

1

Герман лежал в полумраке и разглядывал потолок – узкое, обшитое досками пространство между скатами крыши. Потолком его можно было назвать разве что с натяжкой: матрас, который заменял на чердаке, по недостатку свободного места, нормальную кровать, был и того шире. С некоторых пор разглядывание потолка стало для Германа привычным занятием. Он отдыхал здесь мыслью во время сонного затишья тела и в совершенстве изучил географию этих нескольких досок, все их неровности, щели и круглые срезы на месте сучков, подобные островам в застывшем древесном потоке. Картина была не бог весть какой занимательной, но простота и требовалась в такие минуты: какая-нибудь шляпка гвоздя давала бóльшую пищу для размышления, чем самые затейливые босховские фантазии.

Ниже, по стенам чердака, шли до самого пола вырезки из журналов с видами далеких стран. Сюда Герман заглядывал тоже, но с меньшим интересом: все-таки было в этих патентованных видах что-то слишком уж безупречное и потому неживое. Чаще всего он почему-то задерживался на соборе Сан-Паулу в Бразилии, на его вычурных псевдоготических башнях и фигурном окне, напоминающем кружевную салфетку. Иногда, во время сильных порывов ветра, отстающие от стен уголки вырезок шевелились, и коллаж на мгновение оживал.

В воздухе, подвижном от сквозняка, ощущался запах дерева, пыли, канцелярского клея и смутный, сырой запах его собственного семени. Запах этот казался ему каким-то странным, чужим. Прежде, в эпоху легких и непродолжительных университетских романов, в этом запахе была дерзость, была острота грубой животной победы, но сейчас он будил в Германе чувство тревоги. В последние дни ему часто вспоминалось одно