Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

изречение, когда-то слышанное им от отца, большого любителя латинских цитат – omne animal post coitum triste, «все живое грустит после соития». Было это лет восемь или девять тому назад, во время краткого урока сексуального просвещения, устроенного родителем по случаю вступления Германа в половозрелую пору. Урок этот, первый и единственный в таком роде, отец проводил в присущей ему старомодной и даже несколько куртуазной манере, но с должным юмором, отчасти искупавшим его неловкие хмыканья, покашливанья и многозначительные поднятия бровей. Из кухни в кабинет якобы невзначай заглядывала мать (которая, очевидно, и была инициатором разговора), смущенный лектор косился на дверь с чуть заметной улыбкой, и в этом взгляде как будто проскальзывал намек на те обстоятельства, при которых когда-то был зачат сам Герман. Прочие сведения, не отличавшиеся новизной, скучающий сын пропустил мимо ушей, а вот латинскую фразу, почему-то показавшуюся ему смешной, запомнил и даже при случае щегольнул ею на уроке биологии в школе, до краски смутив молоденькую учительницу. Фраза и сейчас казалась ему смешной, но отчего же так неспокойно было Герману в эту минуту? С ровесницами он не испытывал ничего подобного, значит, дело было в возрасте Маши.

«Плохо это или нет?» – спрашивал себя Герман, нащупывая рядом с собой (очень старым, двадцатидвухлетним) свою непоправимо шестнадцатилетнюю подругу. От Маши – торжественной и молчаливо-неподвижной – исходило ровное, спокойное, слегка пульсирующее тепло. Левую половину тела Германа, обращенную к стене, обдавал душноватым жаром масляный радиатор, который он поднял сюда с началом холодов. Включаясь, радиатор противно потрескивал, испускал прогорклый маслянистый дух, светил в темноте оранжевым глазком, после чего, прогрев воздух до нужной температуры, выключался. Где-то вдали, на окраине мироздания, Германа хватал за пятку гуляющий у самого пола сквозняк. Укрыты они были зеленым флисовым пледом, пахнущим Машей, то есть ее недорогими и какими-то еще совсем подростковыми духами. Плед был коротковат, и часть тела, то плечи, то ступни ног, всегда оставалась неприкрытой.

«Но если мне так хорошо, разве может быть в этом что-то плохое?» – оправдывался про себя Герман (имея в виду ощущение мира, почти покоя, которое соседствовало в нем с этой посткоитальной печалью; ему хотелось думать, что это ощущение само по себе достаточно свидетельствует о его чистой совести).

«К тому же с шестнадцати уже можно. Есть какой-то такой закон».

«Можно, только если всерьез» – сурово замечал другой, внутренний Герман, всегда беспощадный по отношению к внешнему.

«А я всерьез. Еще как всерьез!»

«Ах вот как! – ехидничал обвинитель. – Где тут чекалинский ЗАГС? Ну-ка, живо!»

Герман в смущении терялся.

«А если завтра война и всё рухнет к чертовой матери? Тогда, конечно, можно».

«Совратитель» – ядовито шептал прокурор.

«А вот и нет».

Сомнения Германа облегчал тот факт, что сама Маша никаких угрызений не испытывала. В первый раз, когда всё закончилось (надо признать, довольно поспешно), она благодарно, то есть очень мокро и горячо, поцеловала его в щеку и устроилась рядом, с дико бьющимся сердцем и одновременно робкими и настойчивыми поползновениями на его, Германа, территорию (там нога, здесь рука). И потом, после всякого нового завершения (каждый раз всё менее поспешного), были только поцелуи и какая-то деловитость распутства (вполне, впрочем, невинного), но никаких терзаний на этот счет.

Нет, все-таки правы были древние – omne animal post coitum triste, praeter mulierem et gallum.

А еще Герман сразу обратил внимание на некоторую опытность Маши в таких делах. Опытность эта не то чтобы сильно его смущала, но он, как и всякий мужчина, предпочитал найти здесь полное неведение. Герман боялся спрашивать себя, в каких университетах Маша обучалась этой науке. Шкета он полностью исключал – тот, во-первых, был на два года младше, а во-вторых, безнадежно в Машу влюблен и, стало быть, не слишком привлекателен в качестве источника подобного опыта. Следовательно, источник, скорее всего, учился в старших классах чекалинской школы либо софьинской, куда Маша перевелась в прошлом году. Источник, возможно, стоял сейчас где-нибудь на крылечке, покуривал сигаретку, глядя в небо водянистыми глазками, и с довольной ухмылочкой вспоминал о своих победах. Герман представлял его себе в образе эдакого обаятельного мерзавчика лет, пожалуй, семнадцати, с ухватками деревенского рубахи-парня (то есть почти интеллигента по местным меркам), с дурацкими кошачьими усиками, мелкими прыщиками на лбу и одним крупным, лиловым, на самом кончике носа. Конечно, нападающий (капитан) софьинской футбольной сборной. Подмышки благоухают папиным «Шипром». Впрочем, Герман старался думать, что никакого источника не было (мысленный ластик, задирая бумагу, яростно стирал нарисованный образ), а раскованность Маши объясняется всего-навсего природным темпераментом да еще, пожалуй, какой-нибудь маленькой школьной шалостью, на которую она пошла исключительно из любопытства.

«И все-таки нехорошо» – настаивал внутренний голос.

«А если завтра революция? Если тевтонцы нападут или, скажем, Ленин на броневике? Если так, то лучше все-таки сейчас, чем потом, под вой сирен…»

«Очень смешно» – отвечал голос и снова сердито умолкал.

2

Герман приходил по утрам, обычно в десятом часу, когда Маша только начинала просыпаться и выставляла из-под одеяла голую ногу, чтобы холодок не дал утащить ее обратно в сон. В дождливом Чекалине это было самое лучшее, почти праздничное время. Небо, обложенное тучами, к этому часу становилось чуть светлее, дождь несколько ослабевал, и даже петухи пытались покрикивать, а на кухнях раздавался жизнерадостный посудный перезвон. Герману нравилось немного посидеть у своих, послушать брюзжание Табунщикова (который витийствовал, черпая чайной ложкой бабкино варенье, и размахивал ею, как учитель указкой), а потом надеть лучшее, что у него было (то есть джинсы и все ту же камуфляжную куртку, и еще кеды, прихваченные из дому на смену рабочим ботинкам), и идти через мокрый Чекалин, сквозь шорох и плеск, прыгая с кочки на кочку, и слушать, как беззлобно поругиваются в окнах проснувшиеся хуторяне. Путь к Маше был короток, десять минут пешком, но Герман еще заворачивал в магазин, брал что-нибудь к чаю у продавщицы Нюрки, которая с каким-то странным смешливым интересом посматривала на него из-за прилавка (Герман не знал, что перед ним мать шкета), и только потом поднимался к стоявшему на отшибе директорскому дому. Маша к этому времени уже спускалась и встречала его на кухне длинным, теплым, бескостным объятием. Растрепанная и мило-беспомощная спросонья, она крутила ручку кофейной мельницы и чрезвычайно путано и подробно рассказывала ему какой-нибудь сон.

Собственно, Герман мог никуда не уходить, а оставаться у Маши до конца дождей, но не делал этого по согласию с ней же. Они не говорили об этом вслух, но про себя хорошо понимали причину: им было