Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Не смущайся, я сам постоянно боюсь показаться смешным. Вот буквально на каждом шагу – веришь?

– Почему мы такие? – задумалась Маша. – Раньше так не было, правда? Вон, в старинных романах люди не боятся говорить стыдное. Пусть писатели привирали немножко, но ведь именно что немножко, иначе никто не стал бы их читать. Значит, кто-то постарался, чтобы теперь так было? – глаза ее сузились, и она погрозила кулаком куда-то в сторону окна. – Я бы им задала! Я бы им устроила, этим гадам!

Герман любовался ею, приподнявшись на локте.

– Теперь я понимаю, почему в тебя так сильно влюбился шкет.

– И почему же?

– Ты революционерка. Тебе бы восстание где-нибудь поднимать. Неужто от него подхватила?

– Да ну! – фыркнула Маша. – На самом деле это он мне во всем подражает. У него даже чердак так же вырезками обклеен, как у меня. Только у него страны другие – Куба, Вьетнам и Северная Корея. И еще много советского всякого, он это ужас как любит.

– А ты откуда знаешь? – насторожился Герман.

– Мне Ната рассказывала, она с его матерью иногда выпивает. Та не пьяница, нет – ну, по чекалинским меркам. Так, раз в неделю слегка напивается. Она продавщицей в магазине работает. Ну, и рассказывает про Пашку – он ведь у нее единственный, как и я. И тоже… безотцовщина, – Маша замолчала и покосилась на Германа. – А ты не ревнуй, слышишь? Не то рассержусь. Тем более к шкету – нашел тоже, к кому.

– Ничего я не ревную.

– Ревнуешь! Я же вижу. Вообще-то Пашка неплохой, просто глупый очень. Сначала был пацан как пацан, с ним многие здесь нормально дружили. Но потом, когда он на мне помешался и стал чуть что на всех с кулаками лезть, друзей у него почти не осталось. Его парни валькирий один раз так отделали – ужас! Я думала, в больницу попадет. Он теперь совсем один, всех против себя настроил. Сам, конечно, виноват – нечего было в рыцари набиваться.

В эти дни они часто заговаривали о шкете – по какой-то неясной причине его лопоухий призрак пусть и не слишком навязчиво, но постоянно присутствовал на чердаке. Было видно, что Маша, несмотря на все свое презрение к четырнадцатилетнему воздыхателю, питает к нему и добрые чувства. Герман давно заметил: женщины стараются возвышать тех мужчин, которые в них влюблены – по крайней мере, когда рассказывают об этих мужчинах кому-то другому.

– Вот ты говоришь, – заметила она как-то, – что я самого лучшего в себе стыжусь, и все вокруг стыдятся, и ничего в наше время страшнее нет, чтобы над тобой другие посмеялись. А шкет не стыдится. И осмеянным тоже не боится быть. Я думаю, такое бывает только у самых тупых людей или у очень мудрых. Но шкет ни то ни другое, он не туп и не мудр. У него этот страх просто отсутствует, и всё – вот как некоторые альбиносами рождаются. И поэтому мне кажется, у него есть шанс чего-то большого в жизни добиться.

– С Северной Кореей на стенах можно добиться не самых лучших вещей.

– Северная Корея у него пройдет. Как ветрянка.

В другой раз, лежа в темноте при свете луны, кое-как продравшейся сквозь облака, Маша вспоминала недавнее время, прошедшее для нее, большей частью, в борьбе за отцовскую крепость. Время, по ее словам, было трудное, но счастливое, прежде всего потому, что это было время накануне появления Германа. Шкет в этих воспоминаниях тоже присутствовал. Судя по некоторым скупым обмолвкам, их общение не сводилось к одним только машиным колкостям и насмешкам над его любовью, как она хотела показать. Видимо, когда-то, пусть и недолго, они все-таки были дружны.

– Только мы с Пашкой два мечтателя в Чекалине и остались, – говорила она, задумчиво теребя краешек покрывала. – А может, никогда и не было никого, кроме нас…

– А много и не надо. Всех таких – мечтателей, идеалистов – всегда была только горстка, во всяком деле и во все времена. Но и горстки достаточно. Это как дрожжи: нужно совсем немного, чтобы тесто взошло.

В этот раз Герман решил слегка польстить шкету, хотя про себя вовсе не считал его достойным такой чести – называться дрожжами.

– О, из Пашки выйдут опасные дрожжи! – воскликнула Маша, не замечая, что противоречит себе. – Этот так всех взбаламутит, что все тесто прочь из кастрюли полезет! Лучше ему дрожжами не быть…

Иногда, словно отзываясь на собственное имя, являлся и сам шкет: Маша и Герман не однажды видели в окно, как мелькает над забором его вихрастая голова. Голова затаивалась под кустом сирени и неотлучно торчала там по целым часам, очевидно, полагая, что ее никто не видит. Всего только раз, в самом начале их чердачных каникул, у Германа возникло желание выйти и проучить маленького наглеца. Но шкет был так жалок в своем постыдном шпионстве, так стоически мок под дождем, подглядывая в щели между досками забора, что Герман сдержался, предоставив ему и дальше отбывать свою добровольную пытку.

Впрочем, однажды ему пришлось пережить наказание похуже германовой взбучки. Как-то раз Маша распахнула окно и чуть ли не голышом выглянула наружу.

– Стыдно, Пашка! – крикнула она, смеясь и придерживая на груди расстегнутую рубашку. – Стыдно под забором сидеть! И ничего ты в щелку свою не разглядишь!

Рубашка была германова, темно-синяя – отдыхая после их маленьких нежных схваток в темноте, Маша любила надеть что-нибудь из его одежды и, случалось, проводила в ней, не снимая, весь остаток дня. Внезапное появление Маши, да еще и в таком виде, без сомнения, нанесло шкету чувствительный удар.

– Ничего я не сижу! – сказал он, выходя из-за куста. – Больно надо! Я так, мимо проходил.

И, шмыгнув носом, угрюмо зашагал прочь.

Как ни мало Герман сочувствовал шкету, в эту минуту ему стало за него почти обидно. В то же время он находил в поведении Маши форму своеобразного сострадания – жестокого сострадания, к которому порою так мудро (но часто этой мудрости не сознавая) прибегают женщины. Ведь бить наотмашь, без жалости, всегда только вредящей в таких случаях, пожалуй – наилучший способ избавить от мук неразделенной любви…

5

В середине сентября в софьинской школе, наконец, закончили ремонт, и Маша стала посещать уроки. Почти одновременно с этим началась учеба и у Германа, но у него пока не было необходимости возвращаться в город: установочные лекции он всегда пропускал, а до первых зачетов было еще далеко. Благодаря покровительству родителей на такие