Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

В дождливое утро, после долгих приготовлений (то есть угорелой машиной беготни по дому с утюгом, заколками и лаком для волос), Герман провожал ее в одиннадцатый класс. Простились они у развилки на Софьино, отмеченной одиноким деревянным столбом без таблички, когда-то оторванной ураганом. Стараясь не потревожить затейливую, с трудом воздвигнутую прическу Маши, он осторожно поцеловал ее мокрое лицо, комичное в целлофановом капюшоне, а потом смотрел, как она удаляется, резво прыгая через грязь. Она перескакивала с кочки на кочку с упругой, акробатической точностью, взвешивая каждое свое движение. Кроме прически под дождевиком пряталась еще одна драгоценность: синее форменное платье-плиссе, с тщательно заутюженными складками на юбке. Наблюдая за машиными прыжками, Герман испытал острейшее чувство нежности ко всей ее согбенной фигурке и одновременно чувство вины, которое усиливало нежность и само занимало у нее силу. Он вновь с трезвящей, холодноватой ясностью осознал, что спит со школьницей, вчерашним ребенком (три года назад Маша, по ее собственному признанию, выбросила свою последнюю куклу). Но понимал, что уже не отступится: такой необходимой сделалась для него эта школьница за прошедшие недели.

Пока продолжались дожди, Герман каждое утро провожал Машу в школу. Это доставляло ему особенное, еще ни с кем прежде не испытанное удовольствие: наблюдать, как она, полусонная, одевается, как зевает и жалуется на судьбу, забрасывая в рюкзак бутерброды, учебники и пенал, с притворной строгостью подгонять ее, наслаждаясь ролью мучителя, и попутно вспоминать с ностальгией, как еще недавно – точно таким же образом – мучился он сам.

В дни, когда Ната надолго исчезала «по делам», Маша не запирала дом, предлагая Герману оставаться на чердаке и после ее ухода (ей нравилось думать, что он будет ждать ее там), и иногда он этим приглашением пользовался. Проводив Машу, он возвращался на кухню и некоторое время сидел в одиночестве, слушая бездыханную, остывающую тишину дома, а потом поднимался наверх, но не всегда сразу на чердак: прежде он обычно заглядывал в машину комнату. Делал это Герман украдкой, хотя ничего извращенного в его любопытстве не было. Слушая чутким ухом – не стукнет ли калитка внизу, он осторожно выдвигал ящики стола и рассматривал девичьи безделушки: ленточки, браслетики и резинки для волос, миниатюрные игрушки из «Киндер-сюрприза», коллекцию пуговиц в жестяной коробочке из-под леденцов, брелочки, камешки и прочие пустяки. Доставал спрятанных за подушкой плюшевых зверят и рассаживал их на кровати, устраивая тайный смотр этим последним уцелевшим свидетелям машиного детства. Распахивал платяной шкаф и перебирал ее одежду (к белью оставался равнодушен). Нюхал осторожно: здесь чуть-чуть припахивало затхлостью, там – стиральным порошком. И снова умилялся трогательной бедности Маши: ее застиранным джинсам и растянутым свитерам, ее кроссовкам, покрытым мелкими капиллярами трещин, ее выцветшим тряпичным кедам и дешевенькому белью.

В остальном их жизнь с началом машиной учебы изменилась мало. Поначалу Герман ревновал, опасаясь, что старые школьные знакомства, возобновленные после долгого летнего перерыва, увлекут ее с новой силой, а внимание и даже чувства к нему, напротив, ослабеют. Что каждый день он будет выслушивать хохочущие рассказы про какого-нибудь Иванова из 11 «А» или Сидорова с соседней парты и в смятении гадать, храня невозмутимую улыбку, только ли смехом ограничивается дело. Как и всякий суверен, ревниво оберегающий свои монаршьи права, он был не против наложить пояс верности на ее сердце. Но беспокоился он напрасно. Маша была настолько поглощена их жизнью на чердаке, настолько замкнулась в свою любовную скорлупку, что ко всему внешнему, включая софьинские знакомства, сделалась равнодушна. Учеба казалась ей досадной обузой, бессмысленной тратой их с Германом драгоценного времени – и только. Возвращаясь домой, она гневно отшвыривала рюкзак, сдирала с себя платье и торопилась переодеться в домашнюю одежду.

Школа проникла на чердак только в виде учебников: каждый вечер Маша, вздохнув, доставала их из рюкзака и садилась где-нибудь в сторонке, делать ненавистные уроки. Герман – он оставался праздно полеживать в постели – любил наблюдать за ее ученьем. В такие минуты в ней появлялась манящая отстраненность: лицо Маши как бы освещалось изнутри лампой ее задумчивости. Здесь тоже было еще много детского – то, как она посасывала карандаш, уставившись сощуренными глазами в потолок, каким старательным, кружевным почерком писала в тетради, с каким отсутствующим видом листала учебник, отыскивая в нем картинки. «А как вот эту задачу решить?» – иногда, отвлекаясь, спрашивала она, теребя и без того истерзанную странницу, на которой неведомый хулиган с удивительным талантом изобразил репродуктивную систему человека (более достоверно женскую, чем мужскую). Герман принимался объяснять, но Маша уже махала на него руками: «Всё, всё, дальше я сама!» Но, посидев минуту с нахмуренным видом, она косилась на него раз, косилась другой и, наконец, не выдержав, спрашивала с досадой: «Ну и какое решение?»

Искусанный ластик (девчачий, розового оттенка), цветастые тетради, подписанные ученицей «11-го Б Чесноковой Марией», снятая с волос и зачем-то надетая на запястье алая резинка – все это вызывало в Германе острейшие приступы нежности к Маше, нежности, которая почти всегда перетекала в желание. Этому желанию он, однако, никогда не давал волю, по крайней мере сразу. Не потому, что боялся ошибки в тетради, а потому что не хотел раньше времени спугнуть весь этот милый театр ужимочек, почесываний и зевков, ленивое странствие мысли в ее опущенных, не замечающих его глазах. Он мог без конца лежать и смотреть, как она пишет в тетради, поминутно заглядывая в учебник, как двигаются ее ключицы в вырезе растянутой домашней блузки, как бежит по странице, серой в голубую клетку, ручка с обгрызенным колпачком, извлекая из бумаги уютнейший в мире звук, чем-то неуловимо родственный звуку блуждающего по крыше дождя. И старался не шевелиться лишний раз и даже сдерживал дыхание, боясь смутить ее, напомнив о себе, и тем разрушить это приятное наваждение.

За уроками Маша, учившаяся вообще неохотно, часто впадала в рассеянное состояние. Под впечатлением какого-нибудь мрачного факта, вычитанного в учебнике истории (он казался ей полным ужасов), или посторонней мысли она подолгу смотрела за окно или косилась на карту мира, наброшенную на крышку сундука. Эта карта буквально не давала ей покоя. Едва переделав уроки или вовсе забросив их, Маша раскладывала ее на полу и мечтательно разглядывала очертания континентов.

– Иногда мне хочется сбежать совсем – понимаешь? Не из Чекалина, а вообще – с планеты! – призналась она однажды, с каким-то шальным огоньком в глазах отрываясь от карты. – Мне если плохо бывает, то начинает казаться, что столько зла на земле накопилось, столько