Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Она порывисто поднялась, выхватила из стопки книг пухлый коричневый том, с орнаментом в виде перевитых змей на обложке, отыскала нужную страницу и важным голосом зачитала:

– В предполагаемом языке Тлёна нет существительных, в нем есть безличные глаголы с определениями в виде односложных суффиксов. Например: нет слова, соответствующего слову «луна», но есть глагол, который можно было бы перевести «лунить» или «лунарить». Вот! – торжественно объявила она и захлопнула книжку. Над каскадом страниц взметнулось облачко пыли.

– Что – вот? Как это связано с твоими словами про бегство?

– Никак, – потеряв мысль, Маша немедленно сникла. – Мне просто нравится глагол. Лунарить нужно отсюда, вот что! Прочь с этой планеты! Пусть дальше вертится без нас! Пусть они дальше терзают друг друга, пусть обманывают, грабят и предают! Нам-то что? Мы полетим к звездам и там, где-нибудь далеко-далеко, все заново начнем. Было бы только куда…

– И – на чем.

– Да, и на чем… Я в детстве по ночам представляла, что чердак – это космический корабль, и я на нем уношусь к какой-нибудь далекой звезде. Мне особенно нравился взлет – как он медленно отрывается от дома: доски трещат, все комнаты ходуном, гвозди гнутся и выскакивают из своих мест… Снизу – искры, огонь, и деревья в саду качаются от горячего воздуха. А Чекалин спит, и никто вокруг не знает, что я улетаю… – Маша смутилась и посмотрела на Германа исподлобья. – Что, я опять что-нибудь стыдное говорю?

– Нет, почему же. У меня ракета была во дворе, на детской площадке. Я на ней тоже – куда только не летал…

– Нет, я серьезно. Пусть это невозможно… технически. Потому что не на чем улететь, да и нет, наверно, поблизости подходящей планеты. Но если бы можно? Разве это не было бы спасением… для всего человечества? Если бы самые лучшие улетели и начали все с чистого листа? Этот как росток здоровый от гнилого корня отрезать и в другое место пересадить. Корень уже не спасти, но росток-то, может быть, еще приживется и новые корни пустит. А пройдет сто лет – и новый лес стоит, и нет нигде этих трухлявых пней с их злобными рожами.

– Ну, пни-то еще можно было бы пожалеть…

– Пожалеть – да. Но не брать их на другую планету.

– Я тоже думал об этом. Про росток. И про космический Ноев ковчег, на котором двое уносятся к звездам, и там, где-нибудь, на Марсе… Но думаю, ничего не получится. Мы просто утащим зло с собой.

– Это как еще?

– Ну, посуди сама… Прилетели эти двое на Марс, основали колонию и возделывают себе сообща свою красную марсианскую пустошь. И хотя им нелегко, но они вместе, а главное, они настоящие – тот самый здоровый росток, от гнилого корня отрезанный – и потому никакие трудности им не страшны. Бури они пережидают в своей космической хижине, а в остальные, спокойные дни работают в поле – окучивают, поливают, пропалывают сорняки… Пустошь свою понемногу от камней расчищают и строят из них мельницу или хлев… Но родится же у них когда-нибудь ребенок? Ведь они же не для себя сбегут, а человечество возрождать. Где гарантия, что это будет не Каин? Что однажды какой-нибудь юркий маленький головастик, который всё помнит, и про Освенцим, и про Хиросиму, и вообще про все мерзости, которые здесь, на Земле, совершались – не растолкает собратьев и не клюнет семечко раньше других? А другие, добряки и рохли, уступят ему дорогу. Я думаю, добряки почти всегда ее уступают. И вот он родится, этот Каин, и будет расти и расти, да еще незаметно, так что каиново начало в нем не сразу проступит, а потом возьмет да и тюкнет брата по голове. Так их зло и настигнет, наших марсиан. В колыбельке.

– Выходит, спастись нельзя? Совсем? Нигде?

– Почему же… Самим, наверно, можно. Но за головастиков мы не в ответе. Ну, почти.

Маша комично надулась, выставив вперед нижнюю губку. С минуту она сидела, обдумывая его слова, а потом сказала с мрачноватой решимостью:

– Если нельзя улететь, значит – придется начинать сначала здесь! В палатке и на ходу! Да и чем палатка хуже космического корабля? Ничем не хуже! Пусть она маленькая и стены у нее тонкие, зато ее можно поставить где угодно, хоть на краю света. А если и там будет плохо, то перенести куда-нибудь еще. И если все время оставаться в движении, то никакое зло к нам никогда не пристанет. Вот!

– Да, пожалуй…

Восторженность Маши нравилась Герману и в то же время смущала его: он вовсе не был уверен, что Великий поход состоится так скоро. И потом, он всегда думал, что отправится в путешествие один, никем и ничем не стесненный, застрахованный от чужих слабостей, жалоб и сомнений в успехе… Но разговоры эти понемногу делали свое дело: Герман начал задумываться. Он украдкой посматривал на Машу и представлял ее рядом с собою в пути, как бы оценивая, примеряя – справится ли? И если раньше мысль о спутнике он категорически отвергал, то теперь она казалась ему даже приятной. Впрочем, любые его фантазии на этот счет простирались не дальше нескольких туманных и сугубо идиллических картинок. При всякой попытке сгустить их во что-то конкретное, тем более – обдумать сроки и условия такого совместного путешествия, он чувствовал смутную побежку страха внутри и мысленно переключался на что-нибудь другое.

Но было у этих раздумий о будущем еще одно важное следствие. Так, предаваясь мечтам, Герман в последние дни все чаще представлял Машу в своей квартире на Театральной площади, и ему нравилось видеть ее там. Для начала в роли гостьи, не хозяйки, но так далеко он пока и не заглядывал. Со школой они что-нибудь придумают на первое время, и если все будет складываться хорошо, то позднее Маша сможет окончательно перебраться к нему. А в следующем году он возьмет ее в поход, на пробу. Выберет маршрут потяжелее – скажем, из Турска в Салантырь, через пустынные лёссовые степи. И если она выдержит, то кто знает…

6

Временами его посещала и вовсе крамольная мысль. В иные разнеженные минуты он начинал подумывать ненароком, что никакого Великого похода ему не нужно, что он всю жизнь и прожил бы вот так на чердаке. Под напором ласки и безделья он, заядлый кочевник, вновь становился оседлым жителем. («Вероятно, – думалось ему беспечально, – и те, прежние,