Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

из благодарности за ее поступок, сколько за то, что вдруг обрел в ее лице добровольную, преданную сообщницу – да еще так тонко, без слов его понимающую. Ему этой заколки хватило бы на несколько лет – несколько лет настоящего, хоть и горечью отравленного счастья. Он, может быть, так и состарился бы с этой заколкой, то есть дожил бы лет до шестнадцати, до своей следующей, уже другими страстями наполненной жизни. И ведь догадалась же об этом Нюрка, с ее птичьим умишком, с ее грошовыми житейскими понятиями! Но шкет подавил в себе этот сиюминутный порыв. Подержав заколку, он протянул ее обратно и, не глядя на мать, холодно отчеканил:

– Отнеси назад. И больше никогда – слышишь? – никогда ничего не трогай в этом доме.

Иногда шкет, напускавший на себя в присутствии матери колючий и независимый вид, украдкой любовался ею. Это было чистое, безобидное любование, без всяких там фрейдистских штучек. Ему нравилась ее девичья, фыркающая смешливость, нравилась ее невинная грация сельской простушки, нравилось ее пугливое смирение перед ним.

Грубо помыкая матерью, он в то же время искренне ее жалел: эти две вещи в нем как-то легко уживались. Так, его ранили ее безответность и неумение поставить себя с мужчинами, которые, этой безответности не терпя, неизменно бросали ее, причем делали это обычно в первые же недели после знакомства. Шкету до жути хотелось пырнуть какого-нибудь ее ухажера перочинным ножиком, не насмерть, конечно, а так, для острастки. Его волновала не столько мысль, что мать где-то там раздевают и тискают в темноте (хотя эта мысль и причиняла ему страдание), сколько то обстоятельство, что она потом ходит понурая, переживая из-за очередного сбежавшего «жениха». Будь Нюрка девочкой его лет, Пашка взял бы ее под свою опеку и уж тогда, конечно, никого бы к ней не подпустил. Он, наверно, и тогда помыкал бы ею, и даже, пожалуй, больше, чем сейчас, но любил бы и заботился непременно, в этом он нисколько не сомневался.

Его только возмущало в матери, что она так непроходимо глупа. Шкет старался ее уважать и даже, из соображений скорее идейных, нежели родственных, считать ее за равную, но все-таки не мог быть по-настоящему искренним в этом чувстве. Нюрка с трудом закончила девять классов чекалинской школы, да и то лишь потому, что умела эффектно всплакнуть на экзаменах. Разводить слякоть, хлопать ресницами и просить у завуча «троечку» выходило у нее гораздо лучше, чем впоследствии тем же манером удерживать при себе мужчин. Шкет, считавший себя – опять-таки из идейных соображений – ответственным за развитие матери, предпринимал робкие попытки ее образовать. Время от времени он совал ей какую-нибудь книжку и угрюмо, этаким сердитым баском, советовал почитать. Он выбирал для нее что-нибудь легкое – «Крейцерову сонату» Толстого, рассказы Чехова, – надеясь так, постепенно, добраться до более серьезной литературы. Конечно, он не ждал, что мать когда-нибудь станет читать Маркса, но втащить ее на ступеньку-другую вверх по интеллектуальной лестнице рассчитывал вполне. И что же? Нюрка фыркала, принимала книжку и месяцами держала ее на тумбочке, не читая. Шкет оставлял в книге закладку и через день посматривал тайком – не продвигается ли она хоть немного вперед? Но закладка, самое большее, переползала на следующую страницу, да там и застывала навсегда.

«Зато у нее добрая душа» – как бы оправдывался он перед кем-то. Что-то в нем не хотело примириться с бесполезным существованием хотя бы одного человека на земле, тем более собственной матери. «Ну, души-то еще, может, и нет никакой» – холодно возражал себе шкет. Вера в коммунизм пока не сделала его вполне атеистом, но уже обязывала считать себя таковым. Однако мысль о смертности Нюрки заставляла его взбунтоваться. «Все равно! – хмурил он белесые брови. – Значит, мы сделаем, чтобы она была. Чтобы никто из людей не умирал! Науке всё подвластно. Может, душа как-нибудь химически образуется…» Вера в это мы была в нем достаточно велика, но, подумав, он все-таки прибавлял осторожным шепотом, неизвестно к кому обращаясь: «Пусть она всегда будет, ладно? Пусть они обе будут».

3

Добравшись до рощи, шкет выбрал место под деревом, плюхнулся на влажную листву и с наслаждением счистил ножичком налипшую грязь. Ножичек вытер о кору дерева и спрятал обратно в подсумок. Пошарил на поясе, отстегнул лямку и глотнул воды из фляги. Фляга была настоящая армейская, советских времен, в оригинальном суконном чехле – шкет купил ее, как и плащ-палатку, в Жахове, в интернет-магазине. Пить не хотелось, к тому же вода была холодная и невкусная, с легким привкусом металла, но питье из этой фляги было необходимой частью ритуала. Затем он стащил с винтовки чехол, вскинул ее и посмотрел через мушку в сторону Чекалина. Очертания хутора и все пространство за рекой едва угадывались вдали, затянутые пеленой дождя.

Путь его лежал к продолговатому возвышению в глубине рощи, невысокому холму или, скорее, пригорку, вокруг которого деревья несколько расступались, образуя узкую вытянутую прогалину. Пробирался к нему шкет всегда в обход, стараясь не натоптать тропинку. В эту, дальнюю рощу никто из чекалинских не ходил, однако предосторожность была не лишней.

Внимательно осмотрев землю вокруг пригорка – на предмет чужих следов, – он достал из тайника саперную лопатку и принялся за работу. Для начала он сгреб со склона нападавшую листву и ветки, а потом аккуратно оттащил в сторону пласты пожухлого дерна, натасканного сюда в прошлый раз. Часть из них, что поцелее, он собирался использовать повторно. Вообще, маскировкой входа шкет обычно оставался доволен – с пяти шагов нельзя было отличить рукотворную часть склона от настоящей. Вот только вокруг образовался участок вытоптанной земли, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Сняв маскировку, он обнажил деревянный щит, закрывающий выемку в холме. Сдвинул щит в сторону, снова вскинул винтовку и обвел прицелом ближайшие заросли (а то вдруг еще фашист какой-нибудь проползет?). Затем осторожно спустился вниз и, присев на корточки, задвинул щит на место. Внутри дохнуло сыростью и запахом подгнившего дерева.

Никакой особой цели в его приходе сегодня не было: просто шкет хотел убедиться, что сокровище его не затопило во время дождей. Пласты дерна и дощатый настил, обитый старой клеенкой, плотно закрывали вход, и все-таки он не был вполне спокоен – мало ли, в такой ливень… Но обошлось, и сразу отлегло от сердца: тусклый свет мобильника, метнувшись вправо и влево, озарил сухие стены и пол. Пригнув голову, шкет прошел дальше, чиркнул зажигалкой, откинул створку подвешенного к потолку фонаря и