Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Володя правил напильничком затупившуюся лопату, поглядывая на мир с блаженной улыбкой. Юра застыл на месте и восторженно щурился в небо: далеко на востоке над облачной грядою беззвучно стрекотал крошечный военный вертолет.

2

Какой бы непосильной ни казалась иная работа, она всегда как-то незаметно, почти сама собою делается. К полудню Герман вычерпал воду и грязь, срезал мокрые стенки, которые продолжали обваливаться в яму, кое-как выбросил и эту, противно липнущую к лопате землю и наконец добрался до погребения. Приподняв пленку за края, он осторожно слил остатки воды и обнажил костяк. Бобышев оказался прав: воды в погребении не было, но дно и стенки его подмокли, а расчищенный верх костяка потемнел от влаги. Убрав из ямы все лишнее, Герман устроился в ногах погребения и принялся за расчистку.

После полудня небо снова приволокнуло облаками, но прохладнее не стало, напротив, сделалось почти жарко. Едва облака расступались, как трава начинала парить на солнце, отдавая влагу, и воздух становился почти душен от испарений.

Поначалу Герману работалось хорошо, и даже сладко было обленившемуся телу проделывать все это: черпать котелком мутную воду, выбрасывать из ямы грязь, никак не хотевшую отставать от штыка, так что нередко тяжелый шматок ее возвращался обратно вместе с лопатой и приходилось снова замахиваться, да посильнее, изнемогая в этой потешной гимнастике; но когда он сел на расчистку и мысли его, вместе с телом, пришли в состояние покоя, он посуровел, и дело тут было вовсе не в костяке, который в упор смотрел на него пустыми глазницами.

Здесь, на свободе, вдали от чердака и машиных объятий, его снова охватили сомнения. Все эти три недели на чердаке он находился как бы в легком чаду – пока шли дожди, время стояло, и можно было не двигаться вместе с ним, то есть не слишком задумываться о будущем. Теперь же время, наконец, сдвинулось с места и чад понемногу рассеивался.

Герман понимал: он запустил какой-то важный процесс, который вовсе не думал запускать, и теперь уже нельзя было, как прежде, покидая очередную простушку с факультета, отделаться словами и пустыми обещаниями. Но он и не хотел отделываться: за этот месяц с небольшим что-то в нем крепко прикипело к Маше.

Да – но чего он хотел? (Кажется, однажды он уже задавал себе этот вопрос.)

Он хотел… тепла. Он и получил его, от шестнадцатилетней школьницы, которая еще вчера нянчила кукол. Чего он хочет сейчас? В сущности, того же, но только так, чтобы всё по возможности оставалось на своих местах. И чтобы еще долго (по меньшей мере вечность) не нужно было принимать никаких решений. Вот только вряд ли он мог признаться в этом Маше. Приближался конец экспедиции, и ему придется уезжать из Чекалина с каким-то словом для нее, с каким-то проектом будущего, который она от него молчаливо ждет, по-девичьи затаившись.

Герман переменил положение ног, отложил скальпель и взялся за кисточку. Он заново прочистил верх костяка и понемногу продвигался дальше. Грудная клетка была раздавлена толщей земли, передние ребра, сломанные в нескольких местах, лежали почти в одной плоскости с задними.

Временами Герман выбирался наружу и садился отдохнуть на вершине отвала, с завистью наблюдая, как часто и легко возносятся над шурфами сверкающие лопаты других. В такие минуты что-то еще, неясное, волновало его душу. Поглощенный мыслями о Маше, он долго не мог определить, чем вызвано это чувство, но потом насторожился и понял: это степь. Такое же глубокое, радостное волнение он обыкновенно испытывал весной, когда, долго не бывая в походе, изголодавшись по странствию, впервые выезжал куда-нибудь за город, на простор.

Из-за ранних продолжительных холодов степь уже глядела по-осеннему и заманчиво похорошела после дождей. Повсюду в полях, особенно по склонам оврагов и балок, бушевали яркие, чуть притуманенные дымкой пожары. Самый красочный горел далеко на востоке, где виднелось на плоском холме скопление деревьев, не то рощица, не то оконечность леса, скрытого перспективой. Облака в том месте были разорваны, и солнце падало прямо на эту рощу, пылавшую всеми оттенками живого самоцветного пламени – оранжевым, пунцовым, канареечным, золотистым и каким-то еще особенным, шарлаховым что ли, из тех цветов, к которым всегда с таким трудом, очевидно от восхищения, подбираются названия. Герману вспомнились его осенние походы, стоянки в рощах, когда при всяком дуновении ветра на палатку обрушивался красно-оранжевый листопад. Степь манила, притягивала его к себе. И как бы намекала при этом, что он мог бы отправиться туда не один.

«Не сейчас, – подумал он веско, отвечая на этот призыв. – К тому же она еще совсем девочка».

Но посещали его минутами и другие мысли. Так, он подумал о том, что Маша могла в любой момент, не дожидаясь окончания школы, сбежать из Чекалина: просто купить билет на автобус, скажем, до Турска или Москвы, и там попытаться устроить свою судьбу, как пытаются тысячи ее сверстниц, бегущих из сел и маленьких умирающих городков. В недостатке решимости ее заподозрить трудно – значит, не прельщала ее роль официантки в Макдоналдсе или раздатчицы буклетов на остановке. Значит, ждала она другого, более серьезного шанса, себе под стать. А если так, то, возможно, ее одержимость Великим походом – не блажь, не простая подростковая восторженность, а что-то более глубокое и настоящее, более соответствующее ее представлению о таком шансе.

«Да, но если только предположить? – Герман задумчиво замер и поглядел на степь. – Так, в виде гипотезы?»

Ведь были же юные жены у великих людей, у полководцев и путешественников, и те на их юность не жаловались. Например, Алекасингва – эскимосская жена полярника Роберта Пири, в семнадцать лет родившая ему сына. Или красавица Хулан, вторая жена Чингисхана, сопровождавшая его во всех военных походах. И у некоторых пророков тоже – у Мухаммеда и Заратустры…

«Ты не пророк» – возразил он себе с холодной усмешкой.

«Может, в некотором смысле и пророк».

«Фу! Вот еще» – фыркнул внутренний голос.

Меж тем на других шурфах продолжал поступать материал. Во второй половине дня Бобышев проволок к «Археобусу» два больших пакета с керамическим боем, а потом пронес, гордо похлопывая, точно арбуз, здоровенный кусок печной обмазки. Поднимался ветер. Улыбки снова исчезли с лиц.

3

К вечеру Герман начерно закончил расчистку. Оставались только небольшие пласты грунта в ногах погребения и земля, которой скелет был заполнен изнутри. Ее предстояло вычистить после просушки костей. Правая рука девочки была согнута в локте и лежала поверх бедра, левая покоилась вдоль туловища.