Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Как Герман ни старался, первоначальное положение костей сохранить не удалось – фаланги пальцев стоп и кистей расползлись в разные стороны. Погребальный инвентарь состоял из одного-единственного лепного горшка шаровидной формы, с узким дном и рубчатым венчиком. Под весом земли горшок раздавило на несколько частей, но они не распались и даже после расчистки сохраняли форму благодаря заполнению.

Вечером, перед погрузкой в машину, мужики по очереди подходили к яме и заглядывали вниз. Вероятно, лица живых при взгляде на мертвую, тем более столь юную годами, должны были выражать что-то скорбное, что-то смиренное, что-то возвышенное – словом, что-то беспомощное. Пожалуй, именно это они и выражали.

Глава 5

Признание

1

Маша брела по Чекалину, загребая ногами жидкое месиво на дороге, и тихо всхлипывала от боли и унижения. Ее ботинки и джинсы до колена были густо заляпаны грязью, но Маша не обращала на это внимания. Напротив, иногда она в сердцах поддавала ногой, и брызги летели еще выше, попадая на куртку, руки и даже лицо. Рюкзак безвольно свисал с плеча и тоже был заляпан, особенно ремешки, концы которых едва не волочились по земле. В небе над Чекалином проплывала грязная вата, старые, давным-давно списанные архивы облаков, медленно уносимые ветром за реку, в Тартар. Проглядывающее сквозь кисею красноватое солнце было враждебно, как были враждебны лужи и столбы, дома и заборы и вся эта мокрая, раскисшая планета.

Обычно Маша внимательно наблюдала грязь: если ей случалось добираться в школу в мокрую погоду, она строила маршрут таким образом, чтобы испачкаться как можно меньше. Это была нелегкая и замысловатая задача. Самые топкие места в Чекалине и окрестностях были выложены кирпичами, которые тянулись вдоль обочин узкой прерывистой змейкой; в распутицу это существенно облегчало жизнь чекалинским пешеходам. Когда одни кирпичи разрушались от времени, чья-то заботливая рука меняла их на другие, поновее (некоторые подозревали здесь вмешательство какого-то божества). Прыжки по кирпичам давно уже стали чем-то вроде местной разновидности спорта. Маша, как и многие чекалинцы, освоила его в совершенстве. Прыгая с кирпича на кирпич, а где их не было – по кочкам и мыскам жухлой придорожной травы, она умудрялась пройти весь путь до Софьино и обратно, почти не испачкав обуви. Но сейчас она шла, не разбирая дороги, мелко вздрагивая всем телом и утирая кулаком расквашенный нос…

Валькирии подстерегли ее возле почты – красивого, с фальш-колоннами и лепниной, но сильно обветшавшего здания с наглухо заколоченным входом и окнами. Почта в Чекалине закрылась лет десять тому назад, ввиду сокращения расходов, и теперь, если кто-нибудь из хуторян получал настоящее, живое письмо на бумаге, его привозил почтальон из Софьино; привозил, надо отдать ему должное, в любую погоду, героически молотя деревенскую грязь колесами своего древнего «Салюта». Здание находилось при въезде в поселок, у софьинской дороги; всякий, кто знал, где учится Маша, мог рассчитывать встретить ее здесь в определенное время. Зады почты сильно заросли кустарником, и вот там-то и притаились валькирии, давно уже не видавшие свою ненаглядную «Машутку». В том, что нападение оказалось таким внезапным, Маша была отчасти виновата сама: она утратила бдительность, полагая, что фифы побрезгуют выйти на улицу в такую грязищу. Занятая приятной мыслью о скорой встрече с Германом, она больше смотрела под ноги, нежели по сторонам, чем и воспользовались поджидавшие ее девицы.

Как только жертва миновала крыльцо, из-за угла неожиданно появилась Наташа.

– Привет, Машутка, – тихо проворковала она, спрыгнув с цоколя, на котором стояла, прячась за стеной.

Вид у нее был серьезный и одновременно ласковый, как у врача, который вынужден, вопреки воле больного, провести болезненную, но, увы, неизбежную операцию. В ушах у нее блестели новенькие зеленоватые сережки с перламутровыми вставками – Маша давно хотела себе такие.

В ту же секунду сзади кто-то щелкнул язычком.

– Мур, лапуля, – сказала Саша, вырастая за спиной.

Маша сделала обманное движение и бросилась бежать, но ее сбила с ног проворная Даша, внезапно выскочившая из кустов. Прежде чем возле почты завязалась драка, Маша успела заметить, что одеты валькирии были совершенно безвкусно…

– Что, Машка, археолога себе завела? Ну и как парень-то? Хорош? – отвешивая оплеухи, подначивала ее Даша.

– Говорят, она сразу со всеми, – злорадствовала Саша. – Сразу со всей бригадой! Как мамаша!

В прежние времена сказали бы, что Маша дралась, как львица – да так оно, пожалуй, и было на самом деле. Она не глядя молотила кулаками направо и налево, попеременно попадая то в мягкое, то в твердое (чаще, однако, в воздух). Но несмотря на весь ее кулачный задор и боксерскую удаль, в этот раз встреча с валькириями обошлась ей особенно дорого.

– У-у, шлюхи, – всхлипывала Маша, пробуя языком набрякшую и горячую, как раскаленный пятак, губу. – Шлюхатые же вы шлюхи…

«Замолчи! Не смей плакать, зараза!» – приказывал ей внутренний голос, который звучал как машин, только чуть старше и строже ее собственного.

Она этого голоса всегда слушалась, потому что знала: он поможет ей справиться с любым испытанием, с любой бедой. И только этот голос однажды сможет вывести ее из Чекалина.

Маша крепилась, ненадолго замолкала, но потом снова принималась реветь, вспоминая подлую троицу.

– Потаску-ухи! – причитала внешняя, более слабая Маша, и плечи ее содрогались от плача. – Дряни несчастные… (Были слова и покрепче, но мы их, пожалуй, опустим.)

Так брела она по дороге, загребая ботинками грязь, и десятки сочувствующих глаз следили за ней из окон (в деревне окна всегда следят, в любое время года и суток; даже если ночью по улице проползает улитка, они знают, откуда она родом и куда направляется). Впрочем, смотрящие хотя и сочувствовали, а все-таки говорили вполголоса: «А нечего! Нечего с приезжими связываться! По мамкиным-то стопам…». «Да и по отцовским, пожалуй, тоже» – замечали другие. И суровости в окнах значительно прибавлялось.

2

– Это шкет, да? Шкет?!

Герман, потемнев лицом, стоял на пороге машиной кухни. Он только что вошел и, неверно истолковав увиденное, едва сдерживался, чтобы тут же не броситься на поиски пацана. Впрочем, где-то под спудом гнева шевелилась растерянность: мысль, что ему сейчас придется идти и бить шкета, вызывала в нем легкую оторопь.

«А что ж, значит, и бить» – подумал он твердо, рассеянно вспоминая, с какой стороны улицы находится калитка шкета.

Маша, ссутулившись, сидела за столом, вполоборота к окну, откуда падал на ее лицо затухающий вечерний свет. Вокруг суетилась нетрезвая Ната. В одной руке у нее был пузырек с йодом, в другой – колпачок со стеклянной палочкой. На столе среди