Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

одно дело догадываться, и совсем другое – видеть. И вот ее голое тело, такое стыдливо-желанное для него (ибо шкет, как и все настоящие влюбленные, желал Машу стыдливо, не позволяя себе представлять слишком уж откровенные картины), находилось в объятиях другого, а он стоял внизу, под забором, мокрый и осмеянный…

И все-таки он не давал себе раскисать. Во всякую минуту он помнил и без конца твердил про себя: победы добьется только тот, кто вынесет все страдания до конца. А шкет верил в победу, верил упрямо и, может быть, только потому еще не потерял к себе уважения. Его любимой книгой была «Любовь во время холеры» Маркеса. В последние два года он не раз ее перечитывал и постоянно держал на столике рядом с кроватью, чтобы иногда заглянуть в нее перед сном. Его чрезвычайно вдохновляла история человека, который всю жизнь добивался любимой женщины и, многое претерпев, достиг своей цели, хотя к тому времени они оба превратились в дряхлых стариков. Пашка был готов, если потребуется, пройти такой же путь и добиваться Маши до глубокой старости. В его сердце жила святая уверенность, что машина старость его не испугает. Правда, в старости она представлялась ему исключительно миловидной: пара неприметных морщин, несколько седых волос, а в остальном – почти как сейчас.

2

Шкет не обманывал, когда хвастался Герману своей начитанностью. Его дешевенький китайский планшетик за три девятьсот девяносто был забит книгами под завязку. Здесь была пестрая мешанина из художественной, исторической, мемуарной литературы, научные и философские труды, сочинения классиков марксизма-ленинизма – многие сотни названий, и едва не половину этого списка он уже прочитал – это в пашкины-то четырнадцать лет. Страсть к литературе пробудилась в нем одновременно с любовью к Маше. Уже тогда, два с лишним года тому назад, в первую, лучшую пору своей любви, когда Маша еще не осыпа́ла его насмешками, он иногда подглядывал за нею сквозь щели в заборе и не однажды видел ее читающей в саду. Погрузившись в книгу, она так беспечно закидывала ноги на садовый столик, что у шкета дух захватывало – ведь в ту пору Маша носила преимущественно юбки, и притом не самые длинные. Как тут было не полюбить чтение?

В последнее время он предпочитал книги по истории и разного рода идеологическое чтиво, но романы тоже почитывал, главным образом для того, чтобы не отстать от Маши. Он был так сильно влюблен, что стремился, насколько возможно, полностью разделить с ней ее внутренний мир. Поэтому всякая книга, полюбившаяся Маше, вскоре появлялась и у шкета.

Узнавать о машиных предпочтениях ему помогала Нюрка, его простодушная мать, на многое готовая ради сына. Некоторое время назад она крепко сдружилась с Натой и с той поры часто бывала у нее в гостях.

Еще недавно ничего страннее этой дружбы и представить было нельзя: до того несоединимы были во мнении чекалинцев гордая директорская жена и глупенькая, простоватая продавщица сельмага. В былые времена Ната, заходя в магазин, едва удостаивала Нюрку взглядом, не то что разговором, и Нюрка принимала это как должное. Теперь же многие видели, как они весело болтают через прилавок или, тихо о чем-то шушукаясь, вместе гуляют по хутору. Объяснялось их сближение просто: пашкина мать была единственным человеком во всем Чекалине, если не в мире, кто пожалел Нату после бегства ее мужа. Стоило ей однажды посочувствовать Нате, чтобы между ними завязался узелок симпатии, и притом вполне взаимной, ведь Нюрка и сама достаточно настрадалась от мужчин. С того-то времени Ната и стала приглашать ее к себе – выпить стаканчик, посудачить, а заодно и поплакать вместе о наболевшем.

Шкет, помыкавший матерью до узурпаторства, обратил их встречи себе на пользу. В этом отношении у него был неограниченный кредит – чувство вины матери, зачавшей его от неведомого грузина. Усадив Нюрку за стол, он велел ей запоминать названия всех книг, которые она увидит в директорском доме. Нюрка, хлопнув ресницами, безропотно подчинилась.

Поскольку читала Маша где придется и книги тоже оставляла повсюду, задача эта была нетрудная. Однако сначала дело не задалось: рассеянная, полуграмотная Нюрка часто забывала названия или доносила до сына в таком исковерканном виде, что восстановить их удавалось не всегда. Осердившись на мать, шкет повелел ей делать шпаргалки. Так, контрабандой, на клочках бумажки, потекли к нему названия машиных книг – «О дивный новый мир», «Дворянское гнездо», «Дама с собачкой», «Трое в лодке, не считая собаки», «Любовница французского лейтенанта». Шкет бережно хранил эти клочки с нацарапанными неловкой нюркиной рукой словами, хранил только за то, что они побывали в машином доме. Нюрка так усердствовала, стараясь угодить сыну, что однажды, когда Ната отлучилась, тихонько прокралась в кабинет и записала названия трех или четырех десятков книг, стоящих в огромном шкафу машиного отца. Когда на бумажке не осталось места, Нюрка не пожалела собственных рук от локтя до запястья, благо кофточка на ней была с длинными рукавами. Ирония состояла в том, что книги в этом шкафу были в основном научными, и четверть часа пашкина мать потратила, переписывая названия трудов по Хазарскому каганату, музейному делу и т. д. Но шкет и этому был рад: он хотел знать всё, что хотя бы косвенно касалось Маши.

Желая сделать ему приятное, Нюрка пошла еще дальше. Однажды она принесла домой и, фыркнув, протянула ему машину заколку – обыкновенный пластиковый «краб» с темно-синей бархатной накладкой. Она приметила ее случайно, когда обувалась перед уходом – та лежала в прихожей, в просвете между шкафчиком и стеной, всеми забытая и покрытая толстым слоем пыли. Рассудив, что заколка никак не могла принадлежать Нате – вещица явно была девчоночья, – Нюрка незаметно ее подтибрила. Уж как она скакала, как цокала язычком, когда возвращалась домой, представляя, как обрадует своего ненаглядного Пашеньку! Нюрка сама еще была ребенком, вся из девчоночьего звона и смеха состоящая. Не будь у нее сына, она, может быть, до сих пор играла бы в куклы. Машка ей не очень нравилась – нос крупноват, глаза черные, злющие, да и вообще – зазнайка, но пашкину любовную муку она хорошо понимала, ведь и сама столько раз бывала влюблена…

Шкет сначала не понял, что ему такое дают, а когда понял, дрогнул от нахлынувших чувств. Эх, какие шекспировские спазмы нежности случаются иногда в таких вот неприметных парнях! Нет, все-таки не правы горластые циники, когда хоронят любовь. Разумеется, она жива, просто – затаилась…

В первое мгновение шкет хотел броситься матери на шею. Не столько