Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

тоже так сдались».) И так было бы хорошо каждый день выезжать на шурфы, если будет позволять погода, и возиться в холодной земле – исключительно для того, чтобы не потерять вкус к праздности и домоседству; или спать допоздна, если продолжится дождь, потом не спеша одеваться и идти в магазин, неторопливо выбирать что-нибудь к чаю, безобидно заигрывая с продавщицей Нюркой, неудержимо прыскающей при всяком смешном словечке, а после, нагрузившись покупками, возвращаться в тепло и снова предаваться священному безделью.

Иногда, если ему звонили родители (часто захватывая его в состоянии блаженной дремоты, в котором он почти безвыходно пребывал с начала дождей), Герман не шутя удивлялся тому, что у него есть еще какая-то другая жизнь; что где-то там, далеко, у него есть мать и отец, и пустующая квартира с высоким окном, обращенным на Театральную площадь, и даже (о, странность!) зимний семестр на историческом факультете. Минутами он был почти готов поверить, что родился здесь, на чердаке, и всю жизнь безвыездно прожил в Чекалине. А еще всякий раз, перешучиваясь с отцом и клятвенно обещая матери одеваться теплее, он чувствовал, что подделывается под тон того, прежнего Германа, каким он был до встречи с Машей, и отчего-то стыдился своего невольного лицедейства.

Вообще, любая весточка оттуда, из внешнего мира, вызывала в Германе неприятное ощущение сквозняка, ибо всякое такое сообщение или звонок нарушали герметичность его прочного, без зазоров, чекалинского счастья. Почти все звонки, кроме родительских, он сбрасывал, особенно с незнакомых номеров (таким способом дозвониться часто пользовались отвергнутые, но все еще тоскующие по нему дурнушки). Лишь однажды, в отсутствие Маши, он поколебался – сочетание цифр на экране мобильника пробудило в нем какое-то смутное и чем-то важное, но не связанное с девушками воспоминание. После небольшой заминки он ответил и был изумлен, услышав знакомый резковатый, мальчишеский не по годам голос. Смольников! Они не виделись с того майского дня, когда Рыжий, благополучно пересидев грозу, покинул его квартиру. С той поры Герман о нем почти ничего не слышал. Ходили невнятные слухи, что Смольникова отчислили, что его даже арестовали за организацию беспорядков и чуть не ли не отправили по этапу, вместе со всем его турским политбюро. Другие, напротив, утверждали, что Смольников досрочно сдал экзамены и все лето преспокойно толкал речи в пивных у вьетнамского рынка, а от суда (месяц общественных работ) его отмазали родители. Достоверных сведений, впрочем, не было никаких, да Герман и не очень-то интересовался его судьбой. С некоторых пор он вообще начал забывать о существовании Смольникова, здесь же, на чердаке, голос его звучал и вовсе – как будто с другой планеты.

– Алло!.. Гера? Алло! Это Егор. Тебе удобно говорить? (Судя по шелесту в трубке, там, в мире Смольникова, тоже шел дождь, и довольно сильный.)

Герман сразу почувствовал: за прошедшие месяцы, казавшиеся теперь годами, в голосе Рыжего произошла разительная перемена. Что-то шаткое было в этом голосе, что-то растерянное и даже как будто усомнившееся. Говорил он негромко, но в самую трубку, очевидно, заслоняя ее рукой. Позади что-то хлюпало, чавкало, доносились украдкой и другие неясные звуки. Вдруг где-то совсем рядом послышался шорох, как бы хлопанье крыльев, и Герман отчетливо различил гусиное гоготанье.

– Да… Хм… Да. Где это ты?

– В пригороде. В деревне.

– Далеко? – насторожился Герман.

Он вдруг живо представил, как в эту самую минуту Смольников в сопровождении своей красной гвардии вступает в Чекалин. С него сталось бы.

– Нет, под Турском. Долго рассказывать. Слушай, Гера… Я могу у тебя перекантоваться пару дней? Как в прошлый раз?

– Скажи ему, что нас трое! Скажи ему! – сказал кто-то придушенным голосом.

Голос был совсем детский, вернее, подростковый, и как бы чем-то обиженный или недовольный. Рядом явно находился кто-то еще – в наступившей тишине пробежал какой-то третий, добавочный шепоток.

– Нас будет трое, – сказал Смольников преувеличенно громко, очевидно, пытаясь заглушить непрошеные голоса. – Мы только на пару дней, Гера! Насчет порядка не беспокойся, мы очень тихо пересидим. Хоть на балконе.

Упреждая отказ, он веско, но без надежды добавил:

– Если надо, мы заплатим, Гера. Немного, но заплатим.

– В этот раз никак, Егор. Я в экспедиции. Э-э… В Волгоградской области. Ключи есть у родителей, но они… – Герман мгновенно пошерстил в памяти. – …на даче. (Соврал, конечно, но чего уж там.)

– А-а… Я понял, – ответил Смольников печально, но без обиды. – Тогда, наверно, не надо. Спасибо тебе. Удачи.

Он еще помолчал, видимо, до последнего надеясь на то, что Герман изменит решение, и только потом нажал на отбой.

Герман тоже помедлил, посмотрел на экран и с легким сердцем заблокировал номер.

Звонок Рыжего его позабавил. Ему было приятно сознавать, что Смольников где-то там носится со своей революцией, а он лежит себе здесь, в сухости, тепле и довольстве. Это безобидное злорадство ничуть не обременило его совести – в конце концов, Рыжий сам виноват, что ввязался в переустройство мира. Уютно ворочаясь в темноте, он представлял, как Смольников сейчас бредет через грязь, мокрый, надломленный и уставший, как рядом с ним бредут его коммунистические Санчо Пансы, готовые в любую минуту предать и скрыться в кустах, как их преследуют по пятам хмурые люди в погонах, тоже вымокшие до нитки, с такими же мокрыми, уставшими собаками на поводках, поминутно теряющими след на раскисшей дороге…

Бедный, жалкий, неразумный Смольников! Как тебе, наверное, сейчас тоскливо! Но ты сам виноват, ты просто пошел не тем путем. Коммунизм – это женщина, Смольников. Любая женщина обучит тебя коммунизму за пятнадцать минут. Она обобществит тебя так, что ты уже никогда не захочешь вернуться в свое жалкое, одинокое, односпальное существование. Коммунизм начинается с двуспальной кровати, Смольников! Запомни это. В односпальных спят только законченные троцкисты. Коммунизм – это ее сонное дыхание в твое плечо. Это блуждание ее босой ступни в темноте – в поисках твоей ступни. Это ребятишки, которые могут у вас появиться. В каждом из нас запрятано по миллиону маленьких ребятишек, и все они коммунисты, особенно девочки. Но не печалься, Смольников, будет и на твоей улице праздник. Однажды какая-нибудь смазливая анархисточка возьмет тебя в оборот…

– С кем это ты говоришь? – спросила Маша, выглядывая из люка. Рукав ее был испачкан в муке – она готовила на кухне пирог.

– А? Что? – Герман не слишком умело изобразил пробуждение. – Наверное, во сне…

7

Ната, на их счастье, почти все время где-нибудь пропадала. Вообще, с приходом дождей ее образ жизни не претерпел существенных изменений. Так, внезапно явившись под утро