Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

или к обеду, она могла целый день провести дома, почитывая книжку у себя в постели, а могла зайти на пятнадцать минут, выпить чаю на кухне, подвести брови у зеркальца и, прихватив свой изящный зонтик, кремовый, с китайским узором в виде красных уток, снова исчезнуть на несколько дней. По словам Маши (которая, говоря о матери, не выбирала выражений), большую часть времени Ната проводила у своего очередного хахаля. Преимущество этого хахаля перед другими, прежними, состояло в том, что он, кажется, был более-менее постоянным. Когда же хахаль – по некоторым сведениям, шофер-экспедитор – уезжал в город, Ната шла к своей подружке Нюрке, у которой часто оставалась ночевать – этим-то и объяснялось ее длительное отсутствие. Все же пила она сейчас несколько меньше – по крайней мере, запах от нее был не таким сильным.

Любопытно было отметить ее отношение к роману дочери. Заставая Германа дома, Ната ни словом не давала понять, что догадывается о степени их близости – только поглядывала на них с лукавым прижмуром. Не делала она этого и наедине с Машей. Очевидно, на эту сторону ее жизни Ната смотрела с фаталистическим безразличием (как и сама – довольно грубо – объявила Герману при их первом знакомстве), но могло быть и так, что она просто не хотела давать наставлений, потому что сама не была примером для подражания.

Несмотря на миролюбие Наты (и даже молчаливое потворство их тайной жизни на чердаке), Маша по-прежнему иногда нападала на мать – за то, что та была нетрезва, за слишком поздние появления, за слишком ранние появления, за ее «аморальный облик» (собственные машины слова). Однако делала она это почти беззлобно и скорее по привычке: она была так упоена своей любовью, что не могла сердиться по-настоящему. Случались у них и относительно мирные периоды. Как-то раз они даже что-то приготовили вместе – что-то очень сложное, что называлось, кажется, зразами и бесславно развалилось при подаче на стол (в польском названии Герману почудился смутный намек на Гражину).

Была в ее отношении к матери еще одна важная перемена. В том, как она говорила с Натой, и даже в том, как она молчала с нею (а им случалось, и довольно часто, весьма выразительно молчать друг с другом), стала чувствоваться женщина. Конечно, Маша и раньше старалась держаться с матерью на равных, то есть именно и прежде всего как женщина с женщиной, но это было только мнимое, напускное равенство подростка, который распушает перья, чтобы походить на взрослую курицу. Однако теперь, после чердака, что-то вдруг неуловимо изменилось: Маша уже не играла, но действительно держала себя с нею как равная – и, что не менее любопытно, удостаивалась такого же равного отношения к себе. А еще теперь при встрече они как-то по-новому, таинственно смотрели друг на друга… Герман не раз наблюдал подобное немое общение у женщин, все эти многозначительные взгляды и джокондовые улыбки, и всегда был бессилен постичь, что за ними скрывается.

Но хотя Ната все понимала и явно не собиралась им мешать, он по-прежнему не оставался ночевать у Маши. Это случалось всего несколько раз, когда они почти наверняка знали, что ее не будет до утра. Но даже и тогда Герман принимал меры предосторожности – на ночь прятал обувь и одежду в кладовой, а утром старался улизнуть пораньше. Все-таки было здесь что-то такое, через что он переступить не мог. Но странное дело: Маша, которая кичилась своим безразличием к мнению матери и даже злилась на Германа, когда он вступался за Нату, в этом его почему-то поддерживала – вечером помогала прятать одежду, а утром, вялая и бескостная спросонья, понуро наблюдала за его сборами, но никогда не пыталась удержать.

Глава 3

Блиндаж

1

На другой день после своей неудачной попытки шпионить у забора, в этот же самый час, шкет вышел из дома, но повернул не к Маше, как обычно, а спустился к берегу Десницы. Перейдя через мостик, он вступил на раскисшую тропинку и направился к роще – но не к той, что возвышалась сразу за рекой, а к дальней, Ероховской, расположенной километрах в трех от Чекалина и почти невидимой с берега из-за усилившегося дождя.

Шел он медленно, с видимой натугой, волоча на каждом ботинке, по меньшей мере, по килограмму грязи. Вода приятно тяжелила его армейскую плащ-палатку, классическую, советского образца, выписанную шкетом из Жахова. Ее длинные полы красиво блестели и волновались на ходу (так это виделось ему в воображении). На плече у него покачивалась трехлинейка, в самодельном чехле, сшитом из куска прорезиненной ткани.

Под дождем идти было трудно, но шкету нравилось это чувство преодоления, сопротивления стихии. Косые струи лупили прямо в лицо, попадали под капюшон, но Пашка не отказался бы, чтобы дождь был вдесятеро сильнее и сопровождался градом с куриное яйцо. Ливень, особенно холодный, слегка остудил бы его пристыженное лицо, боль, причиненная градом, отвлекла бы от душевных страданий… Впрочем, он также не отказался бы, чтобы грязи было поменьше. Ботинки, казалось, давно исчерпали возможности для ее дальнейшего налипания, но грязь тем не менее продолжала налипать. Время от времени он останавливался, поочередно дрыгал каждой ногой, и с подошвы с клейким звуком отваливался тяжелый утрамбованный шматок. Ботинки сразу становились вдесятеро легче. Помогало это, однако, ненадолго: через десять-пятнадцать шагов процедуру приходилось повторять. В кармане его форменных брюк покоился ножичек, употребляемый шкетом специально для того, чтобы чистить ботинки от грязи, старенький перочинный, с коротким, слегка заржавленным лезвием – такой было не жалко использовать для подобной цели. Но он терпел и доставал его только по прибытии на место.

Сердце шкета было истерзано. Отчасти он сам был в этом виноват. Он прекрасно понимал, что вся эта слежка под забором ничего не даст, напротив, сделает ему еще больнее. Он понимал также и то, что нет ничего позорнее этой слежки, что так он только уронит себя в глазах Маши, но нарочно растравлял свою рану, давно уже не считаясь ни с каким стыдом. Особенно сильную боль ему причинила вчерашняя сцена, когда Маша выглянула из окошка и окликнула его, полуголая, да еще так весело, словно не было для нее ничего приятнее его страданий. Впрочем, пусть бы и весело, но зачем же расстегнутая, с таким явным намеком на то, что происходило у них на чердаке? Это было уже запредельной жестокостью. Шкет, конечно, и сам догадывался, что они там не книжки читают, но