Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

неловко перед Натой. Пьяная, опустившаяся, она продолжала оставаться матерью Маши, и жить у нее на глазах, по утрам как ни в чем ни бывало вместе спускаться на кухню они не решались. Все-таки одно дело весь день просиживать на чердаке, и совсем другое – открыто ночевать вдвоем. Особенно деликатен в этом смысле был Герман, который сочувствовал Нате и при всякой возможности старался выказать ей свое уважение. Ната, впрочем, все понимала и так, и Маша с Германом понимали, что она понимает, но была здесь черта, которой они старались не переходить. Поэтому даже в те дни, когда Ната не собиралась ночевать дома, Герман, на случай ее внезапного появления, не позднее полуночи возвращался к своим, бредя при свете мобильника через мокрый и лающий Чекалин.

3

Чердак, без сомнения, был идеальным местом для той полутайной жизни, которой Герман и Маша зажили с началом дождей. В нем была необходимая для такой жизни укромность и одновременно вознесенность, приподнятость над миром, над его грязью, сыростью и скукой, и вместе с тем – над его праздным – и наверняка осуждающим – мнением о директорской дочке и ее женихе. Чердак был – крепость. Чердак был – земля обетованная. Со стороны сада его обступали густые кроны деревьев, со стороны улицы – забор и кусты сирени, и эта зелень вокруг, едва тронутая желтизной, еще усиливала приятную иллюзию защищенности.

Так думали или, вернее, так чувствовали они оба, но поначалу Герман не понимал, отчего Маша всё тянет его сюда, почему не хочет задержаться, скажем, в своей спальне на втором этаже (где смотрел на них с укоризной отвергнутый плюшевый медведь, с удивительно осмысленными глазами и зачаточной шеей, перехваченной розовой шелковой лентой). В первое время он приписывал это стыдливости, полагая, что Маша просто ищет место поукромнее на случай внезапного возвращения Наты. Так оно и было, но только отчасти: Маша действительно хотела спрятаться, укрыться, но не столько от матери, сколько от мира вообще, от всей этой мокрой, недружелюбной громады, окружающей ее дом. С детства она испытывала к миру стойкое, угрюмое недоверие, ибо ее чувство к Чекалину переносилось и на мир тоже, по крайней мере ближайший. Теперь же, с появлением Германа, недоверие только усилилось: ей хотелось спрятать, защитить свою любовь, чтобы завистливый мир как-нибудь ее не отнял. Было что-то воинственное и в то же время боязливое в том, как она смотрела за окно: так часовой на башне поглядывает вниз, на подступившее к стенам крепости вражеское войско. Чувство ее было детским и во многом надуманным, но Герман, хоть и понимал это, сам отчасти им проникался. От Маши, в ее шестнадцать лет, исходила такая энергия страстности во всем – не важно, касалось это любви или ненависти, – что здесь, на ее территории, невозможно было не поддаться ее настроению.

Дело, впрочем, было не только в настроении Маши: в мире и вправду чувствовалась некая затаенная угроза. Источником этого чувства служили разнообразные внешние события, происходившие большей частью далеко от Чекалина.

На полу у окна, обращенного в сад, стоял большой радиоприемник, с длинной коленчатой антенной, упиравшейся в скошенный потолок. Приемник был допотопный, транзисторный, в красивом корпусе из черного бакелита и полированной стали, с круглой шкалой настройки, напоминающей циферблат. Маша его очень любила – он был одним из немногих предметов, которые она сохранила когда-то, освобождая чердак от хлама. Бывая здесь раньше, до появления Германа, она почти всегда держала его включенным – ей нравилось его уютное бормотание в углу. Иногда, по привычке, она включала его и сейчас: щелкала бегунком (под толстым матовым стеклом загорался магический зеленый свет), крутила колесико настройки, и на чердак, сквозь шипение и треск, врывались разноголосые вести из других миров. В каждом из этих миров происходило что-то пугающее. Там в Турске с помпой судили главарей сепаратной Покровской республики, разгромленной накануне, и сиволапые мужики в резиновых сапогах, благоухающих коровьим навозом, угрюмо смотрели из-за решетки, ослепленные вспышками фотокамер, и здоровенный судья, с бритой квадратной головою, свирепо шарахал по кафедре молотком, призывая к порядку голосящих старух, для жалости нарядившихся в самые свои затрапезные обноски. Там в карельских лесах объявились отряды загадочных монархистов, и у границы, медленно расходясь, закружился кровавый волчок восстания, и рвались по дорогам фугасы, и летели в пропасть полицейские воронки́, сраженные из засады автоматными очередями. Там от большой постсоветской республики откололась маленькая высокогорная провинция, и тотчас посыпались в обе стороны снаряды и свинец, и зацвели в горах никогда не виданные там цветы – прекрасные бутоны белого фосфора, распускавшиеся в небе над мятежными кишлаками, а с юга, от афганской границы, потекли на помощь восставшим колонны веселых наемников-пуштунов, глашатаев очередного всемирного халифата. Там Африканский союз, возглавляемый сыном Каддафи, объявил об изгнании с континента западных корпораций, десятилетиями сосавших кровь из чахлых туземных экономик, и тут же заговорили о большой войне, и, получив отмашку в Брюсселе, подвинулись к черному берегу тяжелые натовские эскадры. Там раздавались речи новоявленного азиатского диктатора, смешного маленького человечка, карикатурно похожего на Адольфа, только с монгольским разрезом глаз, но с такой же щеточкой усов и клоунскими замашками, грозившего не то китайцам, не то вьетнамцам, отъевшим у его государства клочок земли размером с орденскую планку на груди этого бесноватого господина. Там бородатые террористы захватили гигантский шестнадцатипалубный лайнер в Атлантическом океане, неподалеку от Кингз-Уорф, и две недели тянулись переговоры, и дряхлый американский президент успокоительно блистал зубами в камеру, пока порционно расстреливались заложники и чайки, кружа над волною, лениво клевали дрейфующие тела. И оттого, что эти новости следовали одна за другой, словно какая-то сила требовала – еще и еще! – и они тотчас являлись, будущее – не их с Машей, но планеты и человечества – казалось им таким же беспросветным, как пасмурное небо за окном. И, слушая бормотание приемника, они теснее прижимались друг к другу, и чем мрачнее было снаружи, тем крепче объятия и тем острее – их общее чувство отчуждения от мира, которое и прежде, задолго до их встречи, было в них обоих достаточно велико.

4

За прошедшие недели Маша и Герман очень сблизились, и не только телами. Как и у всех влюбленных, у них появился общий словарь, состоящий, большей частью, из намеков и тех особенных, ласкательных и шутливых словечек, смысл которых всегда так раздражающе-непонятен для посторонних; появилось общее и тоже неведомое другим ощущение времени, которое то опережало, то, напротив, существенно отставало от естественного его течения; появилось общее чувство легкости,