Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

душа. В конце концов Володя предположил, что воздаяние здесь ни при чем и, стало быть, им не в чем упрекнуть неведомых устроителей вселенной: старушка не выжила из ума, а просто уже наполовину перешагнула в другой мир и обитала по преимуществу там, а сюда так только, заглядывала иногда. А поскольку переход совершился еще не полностью, она эти миры постоянно путала, не совсем понимая, в каком находится сейчас. Он, впрочем, не мог поручиться, что такое объяснение справедливо, но Герману его мысль чрезвычайно понравилась.

Лишь изредка, на свежем воздухе, сознание бабки несколько прояснялось. Иногда, заметив ее робкое движение к ведру, Жеребилов водил ее во двор, к дощатому домику у сарая, и тогда старушка словно просыпалась и пугливо посматривала вокруг. Доведя ее до кабинки, Жеребилов деликатно ждал в стороне, а потом подходил и спрашивал:

– Всё, бабушка?

Но та не отвечала, а потом вдруг сама толкала дверь изнутри и почти выпадала наружу – Жеребилову оставалось ее только подхватывать. При этом она серьезно и как бы с тенью узнавания смотрела на Жеребилова. Однажды, словно припомнив что-то наконец, она тихо спросила:

– Веня?

Голос у нее был слабенький, как тонкая истлевшая ниточка, готовая оборваться, и сказанное можно было услышать иначе – например, как «Сеня» или даже «Феня».

– Вася, – смущенно прогудел Жеребилов.

Бабка задумалась, потом посмотрела на него каким-то новым, настороженным взглядом и больше уже с ним не заговаривала.

– Ужели ты и вправду думаешь, что тебе за это сто грехов простится? – как-то бросил Табунщиков мимоходом, не скрывая брезгливой усмешки.

Его эти хлопоты почему-то раздражали, как, впрочем, и всё в эту тоскливую погоду. Присутствие бабки, сидевшей за дверью в кабинке, его, разумеется, нисколько не смущало.

– Ты это, Сашка, оставь! – грозно сказал Жеребилов. – Иначе я тебя презирать буду, ясно?

И так посмотрел на него, что Табунщиков – редкий случай – устыдился своих слов.

– Ладно уж… – процедил он уступчиво и, ссутулившись под дождем, пошел своей дорогой.

8

В дальнем конце двора, за всеми насаждениями и постройками, находился пустырь, когда-то занятый огородом, а ныне зарастающий сорняками. Пустырёк упирался в дощатый забор, а вдоль забора тянулась широкая подпорная стенка в полметра высотой, сложенная из красного кирпича. Стенка эта с некоторых пор стала для археологов местом прогулок. Вся длина ее составляла шагов пятнадцать, сильно не разгуляешься, но сидеть взаперти было уже невмоготу, а на улице все раскисло так, что соваться туда не хотелось. Было у этого пьедестальца еще одно достоинство: с него открывался вид на зеленые склоны заречья – какой-никакой, а простор заскучавшему взгляду.

Гуляли посменно. Табунщиков раздобыл у Богдановны огрызок черного зонтика (ткань кое-где оторвалась от спиц и гармошкой сползла к сердцевине), и вот с этим-то огрызком и ходили на «променад». Очередность в передаче зонта строго соблюдалась и была отмечена некоторой церемониальной важностью. Приходя от Маши, Герман всегда заставал кого-нибудь на прогулке. Вот и сейчас, прошлепав к крыльцу, он бросил взгляд в конец двора и увидел на пьедестальце Табунщикова. Тот стоял под зонтом, спиной ко двору, и неподвижно смотрел за реку. Герман поколебался – зонтик у него был, свой, машин – и прошел к пьедестальцу по шатким хлюпающим доскам.

Табунщиков накануне снова поссорился с Верой Богдановной, на этот раз, кажется, серьезно, и был теперь особенно мрачен – той своей настоящей, не наигранной мрачностью, которая его даже украшала. Фигура его, скроенная из чернейшей дождевой тучи, смотрелась почти величественно, но и комично из-за нелепого огрызка в руке. Герман, может быть, не стал бы к нему подходить, если бы Табунщиков не выглядел так трагично. Всякий раз, возвращаясь от Маши, он старался ободрить товарищей, ибо как и многие влюбленные считал, что его собственной радости, которая с каждым днем только умножалась, хватит на всех. Но увы, без большого успеха: пока его усилий не хватало даже на то, чтобы хоть немного изменить кривую коллективной тоски.

– Скучаете? – спросил Герман с заминкой. Поднявшись на пьедесталец, он немного постоял рядом, чтобы обозначить свое присутствие.

Вид по ту сторону забора открывался не самый привлекательный: вереница крыш, круто спускающихся к реке, порыжелый бугор противоположного берега и отуманенные дождем волнистые поля. Но было в этом невзрачном ландшафте что-то такое, на что можно смотреть часами.

Табунщиков отозвался не сразу. Взгляд его блуждал где-то далеко за рекой, и там же, по-видимому, блуждали его мысли.

– Никогда мы отсюда не уедем, – сказал он наконец. – Мир кончился. Остался только хутор Чекалин.

Герман не знал, что ответить. В сущности, он желал, чтобы так и было в действительности: чтобы ничего не осталось в целом мире, кроме Чекалина – или, уж во всяком случае, чтобы еще долго-долго продолжался дождь и ничто не нарушало бы той безмятежной жизни, которую он вел у Маши на чердаке.

– Вот она, Россия, – Табунщиков показал глазами в сторону заречья.

– По-моему, это только мокрая степь.

– Вот-вот.

Герман хотел сказать что-нибудь ободряющее, но, пока он придумывал, Табунщиков уже сошел с пьедестальца и медленно, словно боясь расплескать свою скорбь, побрел обратно к дому. Неровно проложенные в грязи, мостки разноголосо чавкали под ним – иные коротко и грустно, иные с долгими певучими переливами. Там, у крыльца, очевидно, сразу произошла передача зонта, потому что доски тотчас снова захлюпали, и через минуту рядом вырос Володя. Был он в армейском бушлате с воротником из серого искусственного меха, несколько ему великоватом. Бушлат этот, старенький и линялый, отчего-то шел Володе. Быть может, из-за контраста: в нем он смотрелся этаким нищим философом-киником, который по нужде, но со смирением и достоинством носил простую солдатскую одежду, с давних пор составляющую на Руси обычную одежду бедняков.

– А, Володя! Вас-то мне и нужно. Я, правда, еще не знаю, зачем, но мне почему-то кажется, что я вас искал.

– Я всегда к твоим услугам, ты знаешь.

Он расположил зонтик так, чтобы исправная его часть находилась над головой, и тоже пристроился смотреть на голые поля заречья.

– Табунщиков что-то грустит.

– Да, я заметил. Ему это идет, по крайней мере, когда не напоказ. А еще мне кажется, ему это очень на пользу. Есть люди, которых к лучшему меняет радость, а есть те, которых печаль. Он из вторых.

– Как вы думаете, можно грустью искупить какой-нибудь грех, хоть самый маленький? Ну, не грех, а там… кармический проступок? Если очень-очень сильно грустить?

– Если это грусть из-за раскаяния, то конечно можно. И даже не маленький, а очень большой.

Герман слушал его рассеянно. Мысли