Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Герман перебирал машины пальцы и очень мало думал в эту минуту о Великом походе.

– И ты действительно хочешь перейти через Берингов пролив? Прямо по льду?

– Да, – ответил Герман с некоторой рассеянностью (связанный разговором, он не мог перейти к более решительным действиям). – Главная идея похода – в том, чтобы не разделять шагов. Не пользоваться никакими транспортными средствами, даже обычной лодкой. Однажды так уже сделал один… англичанин… Карл Бушби… Тогда это было трудновато, но теперь пролив каждый год замерзает, и два материка ненадолго соединяются в единое целое.

(На самом деле это они замерзали, это они хотели соединиться в единое целое. Мир вокруг был враждебен – в нем бушевали ветер, холод, смятение и раздор, в нем где-то зрела обещанная Смольниковым революция, и оставалось только – спасаться от мира друг в друге…)

Соприкосновение плеч само собой перешло в объятие, так что Герман даже не понял, кто кого первый обнял. Просто они обнялись, и всё. Маша положила голову ему на плечо, но тут же ее отняла.

– А еще я подумала… Чего ты боишься? Вот же она, степь. Вот направление.

Она показала за реку, туда, где лежали рыхловатыми складками бесконечные невозделанные поля. Вдали за оврагом косо висели облака, переходящие в белесый туман, скрывающий перспективу.

– Зачем тебе обязательно переходить через кряж? Вот хотя бы река – чем тебе не граница? Я по себе знаю: если все время откладывать, то уже никогда не решишься.

– Я ведь и не отрицаю, что боюсь. Сам тебе об этом говорил.

Маша была взволнована. Герман чувствовал это по ее руке – она была беспокойна и то норовила вырваться на свободу, то, напротив, сильнее сжимала его пальцы.

– Я бы пошла за тобой, – она робко посмотрела на Германа и тут же отвела глаза. – Да, пошла бы! Я сильная и могу выдержать любые испытания.

Рука ее снова обнаружила поползновение к бегству.

– Я очень хочу сбежать из Чекалина, – не жалобно, а твердо и даже зло отчеканила Маша. – По-настоящему, без оглядки, как в старину из плена бежали в чужой стране. Ведь тогда нужно было целые месяцы идти, чтобы в свою землю вернуться, и всё через дебри какие-нибудь, лесами, или через голую безлюдную степь. Вот и я так хочу: чтобы идти и идти, не оглядываясь, целую вечность, пока ветер с меня всю пыль чекалинскую не сдует. Мне кажется, я только так смогу от Чекалина освободиться. Чтобы н-ни одной пылинки на мне чекалинской не осталось!

– Да, но мой поход вовсе не бегство, – осторожно заметил Герман. – Если так, то зачем же такие сложности? Можно просто купить билет на автобус. Бегство – оно ведь всегда от чего-то. У него цель отрицательная. А я ничего своим походом не отрицаю, моя цель в том, чтобы просто идти вперед. Вперед и вперед, до бесконечности.

– Да, я знаю, знаю! У меня и будет вперед. Бегство будет только до знака, где слово «Чекалин» перечеркнуто, а потом сразу начнется поход. То есть… – Маша спохватилась. – Если ты, конечно, захочешь меня взять.

Сказав это, она страшно смутилась, но только на секунду, а потом вдруг с вызовом посмотрела на него – да так, что Герман приятно дрогнул от ее взгляда. Он непроизвольно подался ей навстречу… Словом, в такие мгновения обычно случается поцелуй, но тут глаза Маши сузились в гневную щелку.

– Шкет! – вскочив, закричала она. – Не смей подслушивать, маленький гад!

Она схватила камень и с силой швырнула его в развалины дома из красноватого песчаника – туда, где пацаненок прятался в прошлый раз. Камень пролетел несколько дальше, ударился о стенку подвала и с шорохом отскочил вниз.

– Может, показалось? – спросил Герман, вставая.

Он сходил к развалинам, осмотрел их, поднявшись на цоколь, и вернулся, пожимая плечами.

– Этот гад умеет дематериализоваться. Всю жизнь за мной шпионит!

– Оттого и мерещится. Нет же никого.

Они еще немного постояли, прислушиваясь, но ничего, кроме ветра, не было слышно.

Глава 17

Погребение

1

Над Красным логом едва полыхнул розоватый рассвет, когда «Археобус», пропев тормозами, остановился у вчерашнего жеребиловского шурфа. Распахнулась дверца, и в землю со свистом, будто копье, вонзилась короткая зачистная лопата Табунщикова. Следом спрыгнул он сам, тяжелый и мрачный, как татаро-монгольское иго. Остальные, за исключением Германа, выглядели ничуть не веселее.

Туман рассеялся, но облака всё так же низко висели над урочищем, скрадывая вершины далеких холмов. Ветер продолжал бушевать, бичом посвистывая в вышине. Изредка по небу проползали сгустки бархатистого пара, черные и зловещие, будто дыхание, вырывавшееся из пасти дракона.

Бобышев отыскал в фургоне большую геодезическую рулетку, взял пикет и пошел к засыпанному шурфу. Пикет он сунул в проушину на конце ленты, воткнул его у края отвала и побрел против ветра прочь от реки, давая ленте свободно разматываться. Однако ушел он недалеко: колышек не удержался и выпал из рыхлой земли, и тогда Володя, стоявший ближе всех, воткнул его на место и придержал рукой. Все происходило медленно и неуклюже, как в старой немой кинохронике. При содействии Володи Бобышев кое-как отмерил сто метров на восток, а оттуда еще две точки на юг и одну на север, и заложил четыре новых шурфа. Западной границей поселения предположительно служила река.

Пока они возились, остальные без дела бродили вокруг. Герман думал о вчерашнем свидании с Машей, весь еще проникнутый тайным, трепетным электричеством от прикосновения ее тела. Табунщиков тихонько матерился, загребая ботинком поникшую траву. Жеребилов, свесив голову, кругами ходил по поляне. «Я хочу домой» – бормотал он, думая, что его никто не слышит на ветру. Все слышали, но не подавали виду. «Помолчал бы, Васька! – не выдержав, процедил Табунщиков. – Не один ты хочешь». Но тот не расслышал и продолжал бормотать, все расширяя свои магические круги.

К одиннадцатому часу материал пошел сразу у всех, у кого на третьем, у кого на четвертом штыке. Был он везде одинаков и предсказуем – типичный древний бытовой мусор, повсеместно встречающийся на раскопках. Основную массу находок составляли керамический бой и кости животных, но попадались также кусочки печного шлака, примитивной штукатурки и рыжеватый древесный тлен.

«Дрянь! Зараза! Паскуда паршивая!» – ругался Табунщиков, когда его лопата с хрустом натыкалась в земле на новые черепки. Он до последнего надеялся, что материал дальше не пойдет и вся эта история с поиском границ закончится так же скоро, как началась.

Больше всего работы было у Бобышева. Он