Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

как ни странно, поверили – вероятно, убежденные видом статей (читать которые, разумеется, не стали). Его агитация имела и другое, забавное следствие: шкет до того страстно убеждал мужиков, что постепенно сам уверовал в существование клада. Ведь из всех лихорадок самой заразной, как известно, является золотая.

– Тогда ты мне помог, и я тебе благодарна, – попыталась смягчиться Маша. – Но сейчас ты только мешаешь. Чем больше здесь народу, тем меньше конспирация.

Шкет поднял голову и посмотрел на нее с кривой усмешкой.

– А он, значит, не мешает?

– Что-о?

Настал машин черед задыхаться от возмущения.

– Ты теперь с ним, да? С ним? – набросился на нее шкет.

– Ты… маленький паразит! Да какое тебе дело вообще! Шпион несчастный!

– Я не шпион! Про вас уже весь Чекалин говорит!

– Тише! Не смей орать – услышат же!

– Ну и пусть слышат! – не унимался шкет. – Он с тобой поиграет и назад в город вернется! Будто не знаешь! У них тут работы на несколько недель, я сам слышал. Собственными своими ушами!

Оттого, что уши у шкета стояли торчком, слова его прозвучали немного комично.

– Не любишь меня – не люби! Я что? Но и ему не верь. Он тебя обманет!

Маша слушала возмущенно, порываясь не то уйти, не то обругать его пообиднее, но вдруг рассмеялась почти добродушно.

– Дурак ты, Пашка. Дурак и ревнивец. А знаешь что? – в глазах ее блеснул озорной огонек. – Ты лучше на Наташке женись, на валькирии. Она красивее меня и свободная.

– Нужна мне твоя Наташка! – огрызнулся шкет.

Шутливый тон Маши окончательно его разобидел.

– Ну и зря. Упустишь отличную пару.

– Зато ты не упустишь! Думаешь, я не видел? Сидишь тут, уши развесила, сказки его про обнимашек слушаешь, а он думает, как тебе юбку поскорее задрать! Падкий, видно, до школьниц!

Он, конечно, спохватился, но было поздно. Маша презрительно пожала плечами и зашагала прочь.

– Ма-аш! Ну чего ты?… Ма-аш!

Шкет хотел броситься за ней, но по спине Маши было видно, что лучше ее не догонять. За три года своей безнадежной влюбленности он успел отлично изучить машину спину.

«Скотина! – обругал он себя, облизнув пересохшие губы. – Ну что, сделал доброе дело?»

В подвале тусклым зеленым огоньком горела забытая керосиновая лампа.

Глава 13

Коробочка

1

– А! Проснулся, растлитель малолетних! – воскликнул Табунщиков, когда Герман, застегивая куртку, вышел на крыльцо.

Как только он появился, все разом поглядели на него, одни с вялым любопытством, другие – с открытым осуждением. Вчера, вернувшись от Веры Богдановны, Табунщиков тотчас выложил всё команде, кое-что, разумеется, прибавив и от себя. Прибавил он, по обыкновению, больше, чем слышал, так что статья получалась совсем уж расстрельная, если смотреть на дело с юридической точки. Сам «растлитель» вернулся поздно, ближе к полуночи, когда все, кроме Володи, уже почивали. Встал он тоже не рано, в девятом часу, разбуженный бодрым офицерским окриком Бобышева. С тех пор как начались его прогулки с Машей, Герман отчасти утратил чувство дисциплины и теперь, проснувшись, с некоторым стыдом осознал, что проспал общую побудку. Стыд, впрочем, был не слишком жгучий и даже отчасти приятный, бог знает почему. Остальные уже позавтракали и стояли во дворе, ежась на холодном ветру. У ворот жизнерадостно тарахтел «Археобус». Дожидались Бобышева – тот гулко ходил по дому, толкуя о чем-то с конторским начальством.

– Постарше, что ли, не нашел? – спросил Жеребилов, недобро осклабившись. – Или на маленьких тянет?

– Грубиян вы, Василий Тарасович, – ласково заметил Герман.

Спросонья он не совсем понимал, что к чему, но старался держаться невозмутимо.

– Нет, вы посмотрите на него! – снова наскочил Табунщиков. – Это мы еще, оказывается, и грубияны! Как там под юбкой? Рукам не холодно?

Отметим: это был редкий случай солидарности двух вечных антагонистов. После того как Табунщиков выложил новость об амурах Германа с директорской дочкой, «пятнадцатилетней почти что, без двух только месяцев», все отнеслись к этому равнодушно – все, за исключением Жеребилова. Однако если Табунщиков возмущался, скорее, просто по характеру, то Жеребиловым двигали более сложные чувства. Дело было не только в его религиозности: души не чая в своих подрастающих дочерях, во всякой подобной истории он находил отражение своих собственных зреющих страхов. К тому же в день приезда они оба видели Машу у колодца, отчего «преступление» Германа приобретало в их глазах бо́льшую наглядность. С наглядностью же усиливалась и вина.

– Не обижай девчонку! – с угрозой сказал Жеребилов.

– Хороший вы человек, дядя Вася, – Герман лучезарно улыбнулся. – За это вас и люблю.

– Поди ты…

– При социализме таких, как ты, к стенке ставили! – с чувством, довольно, впрочем, напускным, брякнул Табунщиков.

Нахохлившись от холода, он казался вдвое сердитее обыкновенного. Камуфляж у него был тоненький, летний, и под куртку он надел целых три вязаных свитера, но все равно мерз и слегка притоптывал на месте, постукивая подошвами берцев.

– Да что вы напали на человека? – вступился Володя. – Если ей шестнадцать, то ничего такого здесь нет. И потом, мало ли что деревенские болтают!

– Ты, Володька, не совался бы, куда не спрашивали, – сказал Табунщиков кисло.

Володя неожиданно оскорбился, что с ним крайне редко случалось, и запальчиво бросил, поправив на носу очки:

– А ты сам-то чего тут… раскудахтался!

– Те-те-те! – возвысил голос Табунщиков, однако же несколько удивленный таким отпором. – Ты посмотри, какие мы слова выучили! Раскудахтался! А я потому, Володька, раскудахтался, как ты выражаешься, что с этакими надо… по всей строгости! Мы сюда не затем явились, чтобы детей малолеткам заделывать!

– Правильно, дядя Саша! – поддержал его Бобышев, неожиданно выглянув с крыльца. – Детей нужно заделывать женщинам постарше!

Все, кроме Табунщикова, рассмеялись. Вчера он тоже явился домой «припозднимшись», как сам выразился, вид имел сытый, довольный и слегка ошалелый, что было тотчас замечено остальными. «Пышками угостила» – объявил он товарищам и загадочно ухмыльнулся, когда Бобышев, пихнув его локтем, спросил, только ли пышками угостила его Богдановна.

– Вам бы только хиханьки, – проворчал Табунщиков, знобко перекинув плечами.

Юра тем временем нетерпеливо просигналил, и все, хором вздохнув, нехотя побрели к «Археобусу».

2

Экспедиция между тем шла своим чередом. В этом отношении жизнь археологов после переезда в Чекалин мало отличалась от той, которую они вели с середины июля. Каждое утро они просыпались чуть свет, нашаривали себя и друг друга в потемках комнаты, пропахшей пылью и нафталином, и уныло завтракали на кухне, всматриваясь в похмельную, пасмурную синь, медленно выцветавшую за окном. Каждое утро, ежась от холода, хлюпая носами, покашливая и кряхтя, выползали наружу, садились в тарахтящий «Археобус» и тащились в