Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

во многих местах ушибленный и примятый, но все еще крепко державший тепло; принадлежал он к числу немногих любимых вещей Германа, уже как бы сросшихся с ним за время скитаний.

Небо хмурилось, из-за реки бесконечными вереницами приплывали темные рваные облака. Маша уверяла, что в ясную погоду с чердака бывает виден Салтовский кряж и его ослепительно белеющие на солнце меловые скалы. Герман пытался разглядеть его в предложенный ею детский бинокль, но небо в той стороне было густо обложено тучами.

Располагался чердак над машиной комнатой, однако спала она обычно здесь – на полу лежал матрас, застеленный зеленым пледом. Под вторым оконцем стоял сундук с выпуклой крышкой, оклеенный золотистой бумагой, в углу – большой радиоприемник с тускло мерцающей коленчатой антенной. Этим, да еще стопкой книг на полу и светильником над постелью исчерпывалась вся чердачная обстановка.

– Дай-ка еще глоток, – сказала Маша, покосившись на кружку.

В этот раз она пробовала не торопясь, честно пытаясь оценить вкус напитка.

– По-моему, слишком соленый.

– Это с непривычки. Вообще, для большего аромата кирпичный чай сначала кладут ненадолго в горячий аргал и только потом кипятят. Варят обычно тоже на аргале. Его используют вместо дров – их ведь в степи не везде достанешь.

– А что такое аргал?

– Сушеный навоз.

– Ужас!

Герман пожал плечами.

– Ну, это как сказать. У них много есть такого… чего нам не понять. Сейчас некоторые из них потянулись из городов обратно в степи, к жизни, которую вели их предки. Видимо, что-то просыпается в них забытое, древнее… Они ночуют в юртах, носят традиционную одежду и учатся жить тем, что дают им стада. И мне это нравится.

– А ты бывал у таких?

– Бывал. И пил чай на почетном месте.

– Тот самый? На аргале?

– Конечно.

Рассказывая, Герман скользнул глазами по машиной руке. Она лежала рядом с его коленом, и ему вдруг захотелось накрыть ее своей.

«Не торопись» – удержал его внутренний голос.

«А я и не тороплюсь».

«Торопишься».

«Ничего я не тороплюсь! Я вообще здесь просто чай пью».

«Ну конечно».

Поерзав, Маша вытащила из кармана джинсов вдвое сложенный лист плотной белой бумаги. Развернув листок, она принялась рассматривать его на свет – он был исписан крупными непонятными символами, напоминающими алгебраические знаки. Сделала это Маша будто бы просто так, без всякой цели, но, судя по косым взглядам, которые она бросала на Германа, ей очень хотелось, чтобы он спросил про листок. Он, разумеется, спросил.

– Это хазарские руны. Они были выбиты на плите, которую в крепости нашли – давно еще, до моего рождения. Плиту эту потом в Москву увезли, у нас в музее копия стояла. Я на нее любила смотреть, хоть она и не настоящая. У нас ведь в основном копии были выставлены, кроме горшков и монет, да еще кое-чего по мелочи. Все самые интересные вещи увезли в Москву или в Эрмитаж, нам один шиш оставили.

Маша любовно провела пальцами по листку.

– Это очень редкая надпись, – с гордостью сказала она. – Целых семнадцать символов! Обычно совсем короткие находят, в одно-два слова. Папа пытался ее расшифровать, но ничего у него, конечно, не получилось. Ведь хазарский язык до сих пор никто разгадать не может, именно потому что надписей очень мало. Папа мне когда-то про это объяснял, да я не совсем поняла: если бы, ну, скажем, сто или тысячу надписей сравнить, то можно было бы математически посчитать, какое слово что означает.

Герман взял у нее листок. Надпись была прорисована тушью, с повторением малейших особенностей оригинала. Некоторые символы напоминали буквы греческого алфавита, другие, скорее, клинопись или китайские иероглифы.

– Я мечтаю ее расшифровать. Пусть даже на это вся жизнь уйдет! Вон, начала учебник по криптографии читать, – Маша кивнула в сторону книг. – Сложновато пока, но сначала всегда так кажется, правда? Я уже давно для себя решила, что это какая-нибудь очень важная надпись, может быть, самая важная в мире. Не зря же ее на плите выбили! Это вроде моей зеленой палочки, как у Толстого. Если ее разгадать, можно мир спасти. Читал ты про это?

– Читал, – Герман сдержал улыбку, возвращая листок.

Он-то хорошо знал, что таких вот древних «загадочных» надписей находят тысячи, и после долгой и мучительной дешифровки они оказываются банальными списками царских земель или похвалой такому-то богу за такую-то победу над врагами. Но он не стал этого говорить. Ему нравилась восторженность этой девочки.

– А у тебя есть мечта? – Маша бережно сложила листок и спрятала обратно в карман.

Герман сделал глоток и ответил с чуть заметным прищуром:

– Пройти по земле незамеченным.

– Эй! Я всерьез.

– И я всерьез. Так говорила одна моя старая преподавательница. Она считала, что самые лучшие люди проходят по земле незамеченными.

– Красиво. Но непонятно. Что это значит… хм… практически?

– Наверно, она имела в виду, что такие люди всегда трудятся в тишине и безвестности. Не ожидая для себя награды. И даже подвиги совершают в тишине. Но для меня в этом еще и много своего затаилось, так сразу не объяснишь… – Он помолчал и снова прищурился, как бы взвешивая свою мысль. – Если совсем коротко, это значит не участвовать в переделе мира – на чьей бы то ни было стороне. Никогда не становиться ни под какие знамена, потому что правильных знамен не существует. Вообще держаться подальше от любой схватки, за какие бы идеалы она ни велась. Блюсти свой собственный путь. А еще не рваться никуда наверх, на видное место, сознательно по крайней мере. В академики там или в премьер-министры. Потому что каждая ступенька наверх обычно – чья-нибудь голова. И если наступишь, то сразу перестанешь быть лучшим.

Маша задумалась.

– Не наступать – это хорошо. Я и сама не хотела бы кому-нибудь что-нибудь отдавить. Сердце, например, или руку. Но ведь этого… маловато как-то. Неужели человек не может замахнуться на что-то большое, ни на кого при этом не наступая?

– Вообще-то есть одна идея. Великий поход.

– Великий поход?

Герман вздохнул – делать нечего, начал уже – и рассказал ей о своем желании обойти планету. Он рассказал ей о ночевках в степи, и о рассветах в степи, о постоянном волнующем зове дымчатых далей, над которыми еще клубится пыль от прошедших здесь когда-то кочевых племен; о том, как полюбил это дикое, невзрачное с виду пространство, до сих пор еще не обжитое человеком и полное тайн, доныне им не разгаданных. Он рассказал о необъятном Orbis Barbarus, протянувшемся через весь евразийский материк, а по весне, когда замерзает Берингов