Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

(Бог мой, Табунщиков, какая поэзия, какой слог!)

– В чреслах! – Вера Богдановна прыснула и так покраснела, что стала вдруг не на шутку хороша. – Я погляжу, все вы тут охотники… до чресел-то.

– Отчего ж? Совсем нет. Бобышев, начальник наш, человек семейный, жене верность соблюдает. Жеребилов, как женился, так вообще про женщин забыл, даже в щелочку подглядеть или там чего. Настоящий монах, как в Средние века. Володька – считай что девственник почти. Юрок, водитель – тот на войне раненный, собственными своими глазами видел, а в какое место, не скажу. Остаюсь только я, так ведь я вдовый, и намерения у меня самые серьезные.

– Да я не про вас! Про мальчишку про вашего. Который смазливый, – пояснила Вера Богдановна, не забыв, однако, отметить про себя последние слова Табунщикова.

– Герка? А что такое?

– Да он с Машкой закрутил, ваш-то! С директорской дочкой. Про это уже весь Чекалин знает.

– Это не та ли, что с синяком?

– Точно, она! Ее колотят здесь иногда, девчонки деревенские ее невзлюбили. Понятное дело – директорская. Но и она тоже не промах – задирает тут всех, на рожон лезет. Боевая девчонка. Она ведь ребенок еще совсем, шестнадцать лет недавно исполнилось.

– Может, Герка с ней просто так… гуляет?

– Куда уж там! Известно, как сейчас гуляют. Их уже несколько раз вместе видели, с Машкой-то. Я думаю, у них до чресел уже дошло, как вы выражаетесь, – Вера Богдановна снова прыснула от смешного словечка. – Много ли сейчас молодым на это времени надо? Вчера познакомились, день-другой – и готово…

– Вот паршивец! – процедил Табунщиков. – Шестнадцать лет, говорите…

Он сорвал с куста ягоду терновника и мрачно ее зажевал.

– Да ведь это еще ничего! Здесь это дело и раньше начинают. Гораздо раньше, – вдова мельком припомнила свое собственное первое приключение. – А я про то, чтобы он сердце ей не разбил. Смазливый уж очень. Вы-то поживете здесь месяц и уедете. А Машку жалко. Хоть и гордая она, и колючая. Отец ее с полячкой сбежал, Натка, мамаша ее, запила не по-женски и гуляет с кем ни попадя – пропадет девочка. Здесь у нас и в тринадцать рожают свободно, ни у кого не спрашивают. А дальше? Сами знаете…

– Не беспокойтесь, Вера Богдановна, – веско сказал Табунщиков, немного задетый двукратным упоминанием смазливости Германа. – Мы как старшие товарищи проведем с ним воспитательную беседу.

– А вот и она сама! Натка. Легка на помине.

Выше по улице дорогу переходила женщина лет сорока, высокая, крашенная в блондинку, с редкими, кое-как взбитыми волосами, в жалкой попытке придать им хоть некоторую пышность. Во всем ее облике было что-то потасканное и как бы увядшее раньше времени, но вид она имела нарядный: так обычно одеваются на свидание. На женщине была мышиного цвета юбка и персиковая вязаная кофточка – дорогая, судя по вязке и материалу, но уже заметно поношенная. В руке у нее болталась кожаная сумочка, прихваченная, видно, для шика. Сумочка была того неопределенного розовато-серого оттенка, который модницы называют почему-то «пудровым». Шла Ната не совсем твердой походкой – то ли оттого, что была нетрезва, то ли просто потому, что была вынуждена поминутно перепрыгивать через грязь.

– Наверно, поддатая уже, – Вера Богдановна покачала головой. – Боже мой, до чего же она опустилась. А ведь какая была женщина! Тоже – гордая. Как она по улице шла, как голову держала! Никогда ни на кого не посмотрит, слова лишнего не скажет. Аристократка! Никто ее здесь не любил. И я не любила. Но сейчас, по крайней мере, жалеют, хоть и не любят по-прежнему. Может, оно так и лучше – когда не любят, но жалеют, как вы думаете?

– Может быть, вы и правы, – сказал Табунщиков рассеянно, провожая Нату глазами. – Кстати! Насчет выпивки. Не найдется ли у вас какого-нибудь заведения? Приличного, разумеется. – Табунщиков забыл, что уже спрашивал об этом у Маши. – Хотелось бы выпить с вами по рюмочке чего-нибудь. По случаю, так сказать, приятной встречи и за ваше любезное здравие.

– Заведения не найдется. Тем более приличного. А вот чаем я вас угощу. Если уж у вас такие… – Вера Богдановна кокетливо понизила голос. – Серьезные намерения.

– Чай – мой любимый напиток, – торжественно заверил Табунщиков и немедленно положил ей руку на талию. Не для того, чтобы перевести через лужу, а в подтверждение, так сказать, серьезности намерений.

Глава 11

Чердак

1

Миновала почти неделя с того дня, как археологи прибыли в Чекалин, и всю эту неделю Герман и Маша встречались по вечерам и подолгу гуляли в сумерках. Встречи эти походили одна на другую. Вечером, в шестом, реже в пятом часу, если удавалось пораньше вернуться с шурфов, Герман принимал душ, торопливо перехватывал что-нибудь на кухне и шел на раскоп, где его дожидалась Маша, специально для того тянувшая свою уборку, которая без этих свиданий давно бы уже завершилась. Там они проводили час или два, после чего отправлялись бродить по улицам или шли посмотреть какую-нибудь достопримечательность – старый полуразвалившийся причал, скрытый в камышах на берегу Десницы, церковь на холме (прохладную, сумрачную, полную чудесного окающего, древнерусского эха) или бюст Косыгина у заводских ворот (до того непохожий, что многие жители, позабыв о настоящем имени этого чугунного господина, принимали его за Лермонтова и даже возлагали к нему цветы в иную годовщину великого поэта); расставались же обычно уже в потемках, когда запоздалый сверчок в придорожных кустах заводил свою трескучую шарманку.

И вот, после этих нескольких встреч, приятное эхо которых еще долго отзывалось в обоих после прощания, Герман был, наконец, допущен в машину святая святых – и это вовсе не спальня, как может подумать иной нетерпеливый читатель, а большой, увитый плющом чердак, притаившийся под крышей ее дома. Святая святых в данном случае – нисколько не аллегория. Едва Герман поднялся сюда, как сразу понял: в такие места допускают только избранных, тех, кто удостоился высшей степени доверия. Чердак этот был чем-то вроде машиного храма – храма, в котором царствовал культ одной-единственной идеи, одной-единственной мечты, и мечтой этой было бегство из Чекалина. О своем желании сбежать, как только представится возможность, Маша говорила не раз, но только здесь можно было оценить всю силу этой мечты, всю ее болезненную страстность.

Наклонные стены чердака, являвшиеся одновременно скатами крыши, были оклеены видами далеких стран, преимущественно южных или вовсе заокеанских. Здесь были известные соборы, замки и монастыри, дворцы императоров и дожей, старинные площади и вокзалы – десятки городских