Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

И он снова злорадно расхохотался. Из сказанного следовало, что маленький наглец просидел здесь все то время, пока Герман носил кипяток, а потом, охая от неожиданности, мылся холодной водой. Герман почувствовал легкий прилив бешенства, но сдержался.

– Если ты пришел познаниями блеснуть, то это не по адресу. Я ведь экзамены не принимаю.

Шкет перестал ухмыляться и поудобнее уселся на заборе.

– Ты меня искал.

– Я? Тебя? – Герман опешил от такой наглости. – Зачем бы это?

– Как зачем? Задницу мне надрать. Звездюлей навешать. Лещей надавать. Машка-то, поди, уже нажаловалась на меня. Ну и на конкурента посмотреть – чего ж.

– Никто на тебя не жаловался. И ты мне не конкурент.

– Ты нос-то не задирай! Конкурент, и еще какой. Машка все равно моя будет! Вот только клад хазарский найду.

– Ты тоже его ищешь? – Герман иронически приподнял бровь.

– Можно сказать, только я и ищу, – приосанился шкет. – Остальные – так только, землю без толку ковыряют. Наугад. А я правильно, по науке ищу. Материалы изучаю, книжки разные про хазар. Статьи, которые ее папаша про крепость написал, назубок выучил. Я клад найду, точно тебе говорю. И тогда уж Машка не отвертится. Никакая женщина перед большими деньгами не устоит.

– Невысокого же ты о ней мнения.

– Нормального! Женщин за это осуждать нельзя. Они под нами выросли, у них еще самосознания никакого. Пока еще до нас дорастут, миллион лет пройдет. А пока и правильно, что за богатых выходят. Если сильный, так и достань для своей женщины деньги! Мне бы только успеть, пока революция не началась, тогда сложнее будет.

– Это какая же революция?

Герман начинал опаздывать на свидание, но его вдруг почему-то заинтересовал этот пацан. Несмотря на довольно заурядную внешность и такие же заурядные хамские замашки, в нем чувствовалась какая-то искра, а кроме того, дерзкий и оригинальный ум, неожиданный в деревенском подростке четырнадцати лет. Он медлил уходить и по другой причине. Отчасти шкет угадал: сколь ни мала была, с точки зрения Германа, его, шкета, привлекательность для Маши, а все-таки не лишним было поближе взглянуть на юного «конкурента».

– Обыкновенная! Социалистическая. Не знал, что ли? Всё к тому идет… – шкет боднул подбородком куда-то в пространство. – Скоро здесь все изменится. Сейчас Чекалин – что? Дыра, захолустье, одни развалины кругом остались. А раньше здесь маслобойный завод был, машинно-тракторная станция, элеватор – цветущее село. Масло наше в соседние области продавали, оно награды на выставках получало. Это капиталисты у нас все отняли! Колхоз развалили, оборудование с завода вывезли незнамо куда. Музей, вон, недавно закрылся. Революция нам всё это вернет, и даже еще лучше станет. Здесь всё по уму, по науке отстроят…

Он смешался и угрюмо замолк, видимо, ощутив, что слишком уж разоряется перед соперником.

– Не ты ли собирался разбогатеть и увезти Машу из Чекалина? Как-то не вяжется с твоим революционным пылом.

– Ага, значит все-таки нажаловалась! – воскликнул шкет, довольный своей догадкой и одновременно уязвленный предательством Маши. – Ну, допустим, я. А кто тебе сказал, что я собираюсь в революции участвовать? Я разбогатею, отвезу Машу в безопасное место, а сам приеду наблюдать. Революция – очень увлекательное зрелище. Про это еще Каутский говорил.

– Шкет, ты откуда такой зауми понабрался?

Здесь необходимо сделать маленькое отступление. Автор согласен с Германом. Шкеты так не говорят, особенно в сельской местности. Какой уж тут Каутский! Автору это хорошо известно, ему случалось бывать в деревнях. Шкеты, подобные описанному здесь, там действительно редкость. Скажем честнее: их почти не существует. Если они и водились когда-то, то все повымерли, еще на излете коммунистической эры. Автор предчувствует, что именно в этом месте какой-нибудь недружелюбный критик радостно замашет красным флажком и завопит: «Так не бывает! Не верю!» Или даже: «Долой!» Автор со всей ответственностью заявляет: ему это глубоко безразлично. Больше того: он чихать на это хотел. Именно так: чихать, надменно сложив руки на богатырской груди. Этот шкет умный – и точка. И по-своему воспитанный. Пересыпать его речь матерком и подростковыми словечками, ломая из себя реалиста, автору попросту лень. Он не видит в этом никакого смысла. Да здравствует интеллигентный шкет! Итак, мы продолжаем.

– Ха! Ты думаешь, только ты книжки умеешь читать! Знаешь, какая у меня библиотека?

С этими словами шкет вытащил из кармана дешевенький китайский планшет и торжественно помахал им в воздухе.

– Вот, погоди-ка, – сказал он, прокручивая на экране невидимый список. – Ключевский! «Лекции по русской истории». Читал?

– Случалось.

– «Государство», Платон!

– Хм. Ну, скажем так: листал.

– Эразм Ротердамский! «Похвала глупости»!

– Пока нет, но…

– Маркс, «Критика Готской программы»!

– Черт! Ты что, издеваешься, шкет?

– Ага! – победоносно воскликнул тот и, ткнув пальцем в экран, зачитал раскатистым голосом. – «На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение труда, когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: от каждого по способностям, каждому по потребностям!» Что, съел?

– Н-да, – Герман старался казаться невозмутимым. – Впечатлен.

– Вот так вы все, – заключил шкет, взирая на Германа с высоты забора и своих познаний.

– Кто – все?

– Городские. Образованные. За быдло нас считаете. За неучей. За скотов. А мы, может быть, ничем не глупее вас. Даже умнее.

В эту минуту что-то стукнуло за его спиной и звонкий, грудной, чуть хрипловатый женский голос пропел:

– Па-аш! Ты почему до сих пор мешок не отнес? Дядя Семён тебя уже целый час ждет. Давай-ка поживее!

Шкет был слегка пристыжен этим окриком, но виду не показал.

– Ладно, пока, – сказал он развязно и перекинул ноги через забор. – Шашни свои можешь сколько угодно крутить. Все равно Машке твоей не бывать. Поматросишь и уедешь в свой город, знаю я таких, – он еще задержался, подумал и бросил, с вялым пожатием плеч: – Если захочешь мне морду набить или еще чего, так заходи, я тут близко.

И глухо приземлился на своей стороне.

«А мы, оказывается, соседи» – подумал Герман с улыбкой.

Продолжая поглядывать на забор, он взял вещи и полотенце, прихватил кастрюлю, в которой носил кипяток, и зашагал к дому.

4

День был богат на встречи. Когда Герман, еще находившийся под впечатлением от знакомства, вышел за калитку, он обнаружил за нею чахлого вида мужичонку в растянутом свитерке и джинсах с обтерханными краями, который, видимо, уже некоторое время стоял здесь, не решаясь постучать. Мужичонка был