Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Занавес медленно опускается.

Глава 9

Новые лица

1

Ни душа, ни тем более ванной в бабкином доме не было, как не было и водопровода. Для санитарных целей имелся только жестяной рукомойник в прихожей, второй такой же на кухне и летний душ во дворе, маленькая и грязная на вид кабинка, притаившаяся между флигелем и кряжистой яблоней. Этим-то душем и решил воспользоваться Герман, который долго, из тайной брезгливости, откладывал свое знакомство с ним.

В первые дни, не желая связываться с кабинкой, он вполне обходился рукомойником. Проявляя чудеса гибкости, Герман мыл под холодной струей сначала одну половину тела, затем другую, а что не доставал, обтирал смоченной в воде губкой. Но теперь, перед свиданием с Машей, он, наконец, собрался вымыться как следует. Накануне вечером они снова виделись на руинах, долго бродили по улицам и уже в сумерках, прощаясь, условились о новой встрече.

День был наполовину выходной: утром команда выезжала на шурфы, но с работой, намеченной на сегодня, управилась еще до полудня, и было решено пораньше вернуться в Чекалин. После обеда Бобышев и Юра умчались за продуктами, остальные же, напившись чаю, дремали в комнате, на полу.

Душ представлял собой жуткого вида конструкцию, кое-как сваренную из металлических труб, закрытую с трех сторон листами фанеры, а спереди цветастой занавеской, обтрепанной настолько, что ее нижний, бахромчатый край едва доходил Герману до колен. Над конструкцией возвышалась донельзя ржавая железная бочка, в днище которой был вделан краник. В бочку эту еще предстояло натаскать горячей воды, что само по себе составляло мудреную и трудоемкую задачу.

Наносив дров из сарая и затопив печку для кипячения воды, Герман обнаружил, что кипятить ее, собственно, не в чем. Никакого ведра, кроме помойного, в доме не нашлось, а таз, в котором Табунщиков парил ноги, был для этой цели непригоден: и мелковат, и нести через весь двор не совсем удобно. Было еще одно ведро, конторское, для хранения пикетов, но оно вместе с «Археобусом» укатило в магазин. Герман тщательно обыскал дом, флигель и сарай, но ничего, кроме нескольких мелких кастрюлек и мисок, не обнаружил. Наконец, на чердаке, куда он поднялся по шаткой приставной лестнице, за древней радиолой «Сириус», покрытой сантиметровым слоем пыли, была найдена огромная эмалированная кастрюля, тоже очень пыльная, затканная паутиной, с двухсотлетним трупиком паука-крестоносца на дне. Кастрюлю эту Герман отмыл, наполнил водой и поставил на огонь, предварительно сдвинув с печной конфорки тяжелое чугунное кольцо. Когда на поверхности воды появились первые пузырьки, Герман взглянул на часы: все это нелегкое упражнение, состоявшее, по меньшей мере, из сотни различных действий, отняло у него каких-нибудь сорок минут.

2

Готовясь к водным процедурам, Герман с волнением думал о скорой встрече и в подробностях вспоминал вчерашнюю. И даже не столько саму эту встречу, сколько ее завершение в сумерках, возле машиной калитки.

Возвращаясь с раскопа, они долго оттягивали прощание, по нескольку раз проходили по одним и тем же улицам, замечая на облупленных скамейках одних и тех же безмолвных, летаргически неподвижных старух. Маша много рассказывала о себе – об отце, о крепости, о своей давней, половину мира для нее заслонившей вражде с Чекалином; этот последний – или просто «поселок», как его все здесь называли – представлялся ей худшим местом на земле. Минутами она стыдилась своего многословного рассказа (о чем свидетельствовали румянцы, которые вспыхивали на ее щеках), но не могла сдержать наплыва мыслей и чувств, копившихся в ней годами, в отсутствие достойного собеседника, не говоря уже о настоящих друзьях. То и дело в ней прорывалось что-то детское, подростковое, но иногда она удивляла Германа взрослостью суждений – взрослостью, которая говорила о нелегкой внутренней работе, вызванной, очевидно, недавними событиями в ее семье. Временами он ощущал – по легчайшей вибрации ее голоса, по гнету смущения в нем, – как стучит и вспрыгивает машино сердце, и улыбался украдкой, гордый тем, что эти взволнованные толчки вызваны его присутствием.

– Я раньше глупая была, почти как валькирии, – рассказывала она негромко, подстраиваясь под зыбкую тишину сумерек, наполненную стрекотом кузнечиков. – Лет до одиннадцати, наверно. Папа тогда был большой демократ и непременно хотел, чтобы я с местными детьми росла – а то вдруг еще стану белой вороной… Вот я и была как все и сама этого не замечала. В те же игры дурацкие играла, и по улице бегала с чекалинскими, и даже с мальчишками многими запанибрата была. Я, впрочем, уже в то время с ними дралась иногда, но не за важное что-нибудь, не за правду, а так просто, по характеру. Заденет меня кто-нибудь – ну я и в драку. Папа про меня говорил: бой-баба. И пока я такой была, чекалинские меня за свою принимали… А потом меня вдруг как стукнуло что-то. Будто пелена какая-то с глаз упала… Я вдруг стала всю эту гадость замечать, все невежество это. Что дети вокруг глупые и злые, что игры у них жестокие и сами они – как маленькие волчата. И мне такими, как они, быть не захотелось… – Она провела пальцем по штакетинам чужого забора, извлекая из них глухой, чуть слышный, разнокалиберный звук. – Меня книжки спасли, из папиного шкафа. Я уже давно к этому шкафу присматривалась – он у него в кабинете стоит, такой здоровый, старинный, резной, и книжки в нем такие солидные, всё сплошь классика, в толстых кожаных переплетах, и еще научного много, по истории. Мне всё чудилось, что от этого шкафа исходит какой-то упрек. Вызов, что ли… Мол, как же это: папа у меня такой большой и важный человек, в поселке на него как на бога столичного смотрят, а я такая дуреха, будто приемыш какой-то, а не родная дочь. И ему, наверно, втайне за меня стыдно. Так я и стала потихоньку книжки из этого шкафа таскать… И тогда уже окончательно от всего чекалинского прозрела.

– У меня, может быть, тоже был такой шкаф…

Наконец, блуждая, они свернули в проулок и подошли к машиному дому. Стоял он на окраине, недалеко от реки, за которой лежала безлюдная складчатая равнина. Был он не самый большой, но зато самый приметный в проулке: высокий и узкий, как пенал, деревянный, в два этажа, над которыми было надстроено еще нечто вроде мансарды или просторного чердака, с ветхим остекленным крыльцом, заставленным цветочными горшками. Обширный участок, обнесенный штакетником, утопал в зелени