Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Маша и Герман переглянулись.

– Как это? – осведомился Герман.

– Утки одни останутся. Утки, и больше ничего. Ни людей, ни деревьев… Ничего. Утка живучая птица. Многие другие попропадали, которые водились, а утка держится. Одни утки знают, как спастись, – сказал он почти шепотом и значительно посмотрел на Германа. – Я слышал, как они перекрякиваются в кушерях. Утка хитрая птица. Она думает, никто про ее тайны не знает, а я вот знаю. У меня ухо к ним навострилось.

Маша снова сделала страшные глаза, намекая на бегство, но тут Тимофей хлопнул себя по колену.

– Ладно! Хорош лясы точить. Бывайте. Пойду, покемарю немного.

Чрезвычайно медленно, будто ржавый складной метр, Тимофей разогнулся (утки снова заплясали у него на ремне) и, поскрипывая сапогами, двинулся в сторону ворот. Еще целую минуту после его ухода в воздухе висел тот же затхлый, пороховой и чуточку металлический запах.

– Жуткий тип, – сказала Маша, оглянувшись. – А ведь говорят, раньше был нормальный мужик. Добрый даже. Вот до чего людей Чекалин доводит.

Вскоре поднялась и она.

– Мне тоже пора, – она рассеянно огляделась вокруг, как бы в поисках метлы, маскируя этим свое смущение. Уходить не хотелось, но Маша знала, что в некоторых случаях это лучше сделать первой. – Еще столько всего надо к школе прочитать. Я тут все лето вот так бездельничала, а теперь наверстываю. У Лукоморья дуб зеленый и прочее в том же духе. Брр! Стихи я терпеть не могу, особенно если их у доски читать, а вот романы люблю. Так и читала бы их целыми днями. Мне кажется, там много всего про меня.

– Ты приходи еще, – сказала она на прощанье. – Мы гостей любим.

– Кто – мы?

– Я и крепость. Она ведь тоже по-своему живая. Столько людей здесь родилось, столько жизней прошло. Камни это впитали.

– Хорошо. Если ты не против, я еще посижу немного. Познакомлюсь с крепостью.

Маша пожала плечами, подхватила совок и метлу и зашагала к выходу.

Герман дал себе слово не оглядываться и сидел неподвижно до той минуты, пока вдали не стукнула створка главных ворот. (Несмотря на дыры в заборе, Маша всегда запирала ворота перед уходом – для нее это было чем-то вроде маленького ежедневного ритуала.)

Солнце скрылось за далекой посадкой, и на руины медленно опускались сумерки, прошитые стрекотом мириада кузнечиков.

Рука Германа шевельнулась и сама собой скользнула туда, где минуту назад сидела Маша.

Камень еще хранил ее тепло.

Глава 7

У куста

1

После всех превратностей первой ночи, которую команда провела почти без сна, вторая прошла относительно спокойно. Исключением стало, разве что, новое появление бабки, столь же неожиданное, сколь и первое. В этот раз она явилась довольно поздно, в двенадцатом часу, когда все шестеро уже устраивались спать, и вновь, испуганно оглядев незнакомцев (ибо они явно оставались для нее незнакомцами), предложила им отведать «штей». Команда, хором ответив «здрасьте», снова вежливо отказалась.

Между тем археологи понемногу обживались на новом месте. Осваивая территорию, они всюду навели свой, привычный мужской беспорядок: разбросали вещи, развешали на просушку стираные тряпки, в сенях разместили часть инвентаря – запасные полотна и черенки от лопат, щетки и прочую, никогда не пригождавшуюся ерунду. Так стало намного уютнее. Табунщиков предложил, для полной гармонии, замуровать вход на бабкину половину платяным шкафом из комнаты, но Бобышев показал ему кулак, и тот живо отказался от этой идеи.

От стоящего в комнатах затхлого, сыроватого запаха помог избавиться Жеребилов, неистощимый кладезь деревенской премудрости. По возвращении с шурфов он натаскал дров из сарая, растопил печь, сорвал во дворе несколько веточек можжевельника и шалфея и с некоторой молитвой бросил их в огонь. Поначалу все протестовали, полагая, что в протопленном доме будет жарко спать, но потом принюхались и притихли. Через какой-нибудь час дом ожил и даже как будто омолодился изнутри, саманно-кирпичные стены задышали живым духовитым теплом. Уже к полуночи вся команда крепко спала. Всякий, кто проник бы во двор и подкрался бы к форточке, распахнутой для прохлады, услышал бы внутри шесть разноголосых посапываний и храпов. Вместе они составляли почти полную гамму: от самого низкого (Жеребилов) до самого высокого (Володя).

2

Во втором часу ночи входная дверь негромко стукнула, и на крыльцо, пошатываясь, вышел заспанный Юра. Вид у него был несколько зачумленный: волосы стояли торчком, в вытаращенных глазах еще дымились развалины какого-то жуткого сна. Из перекошенного рта вырывалось сдавленное мычание.

В последнее время Юре снились исключительно яркие кошмары. Были они, впрочем, не столько страшны, сколько замысловаты и до того пугающе правдоподобны, что могли поспорить с самой действительностью. Именно эта причудливость ночных грез, а кроме того, скрытый в них символический смысл, которого он не мог постичь, и приводили в смятение бывшего летчика, непривычного к столь сложным видениям и суеверно считавшего их предвестием душевного нездоровья. По утрам он часто выглядел озадаченным, ибо старался – всегда безуспешно – их припомнить. Увы, с пробуждением они почти мгновенно распадались. В памяти его запечатлевались только отдельные детали: высокие белые стены, облитые полуденным солнцем, заснеженная вершина вдалеке и какая-то смутная угроза, скрытая за толстой кованой калиткой в стене. Товарищи подшучивали над Юрой, намекая, что он напивается по ночам и что хмурый вид его – не что иное, как признак похмелья.

Стоящий под яблоней нужник утопал во мраке. Туда от дома тянулся провод – под козырьком туалета висел пластиковый абажур в виде ромашки, но лампочка перегорела, и, кажется, уже довольно давно. Юра поклацал выключателем, оценил степень темноты под яблоней и отошел к ближайшим кустам, ярко освещенным полной луной.

В саду переливчато журчали сверчки, шумно хлопала крыльями, перелетая с ветки на ветку, какая-то крупная ночная птица. В проходе, у ворот, поблескивал фарами дремлющий «Археобус». В темноте у него всегда было немного сытое, кошачье выражение.

Пристраиваясь к кусту, Юра опасливо оглянулся на дом. С некоторых пор, выходя по нужде, он сделался дьявольски осмотрителен. Так, он никогда не ходил отлить за компанию, как это в обычае у мужчин, а отлучаясь в посадку, заходил так глубоко, что прослыл стыдливым, как красна девица. Водились за Юрой и другие странности. Однажды Герман, закончив работу раньше других, бродил по окрестности и стал свидетелем загадочной сцены. Углубившись в лесок, близ которого были заложены шурфы, он увидел впереди, в просвете между деревьями, Юру, стоящего посреди освещенной солнцем прогалины. Быстро оглядевшись по сторонам (Герман находился в тени и Юрой замечен не был), водитель бухнулся