Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

ворот с резными деревянными створками, ни даже временной экспозиции – только раскоп, в котором копошились рабочие, и музейное здание, едва построенное и совершенно пустое. Отец рассказывал Маше, что они с ее матерью селились буквально «на пепелище»: приходилось из ничего, с колёс создавать музей и одновременно налаживать семейный быт, перестраивать купленный старый дом, обзаводиться мебелью, посудой… На раскоп еще забредали куры из соседних дворов, а собаки, случалось, утаскивали кости из расчищенных могил некрополя. Но отец тогда с радостью накинулся на работу.

Многие удивились бы, но свой переезд сюда он воспринимал как исключительную удачу. Было ему тогда слегка за сорок, и двадцать из них он посвятил хазарам, которыми страстно увлекся еще на первом курсе университета и о которых написал не один десяток работ, опубликованных в России и за границей, не исключая и роковую впоследствии Польшу. Долгое время он заведовал известной Хазарской коллекцией в Турском историческом музее и помог создать еще несколько подобных ей в разных местах страны, в частности на Кавказе, куда не однажды ездил с командировками, и с этой крепостью связывал самые грандиозные надежды. Уже тогда Чекалинское городище, где еще вовсю кипела работа, считалось самым значительным хазарским памятником, по крайней мере из найденных. В древности оно уступало южным, более крупным городам Хазарии, но зато ныне превосходило их в сохранности. Ведь от Хамлиджа и Семендера уцелело совсем немного, не говоря уже о Саркеле, этой степной Атлантиде, который вовсе исчез, затопленный водами Цимлянского водохранилища. Отец мечтал превратить Чекалин в столицу новой Хазарии – туристической. Здесь, на берегу Десницы, он хотел создать настоящий, не только по названию, как сейчас на табличке, исторический заповедник, с первоклассным музеем, библиотекой, реконструкцией башен, храмов, масштабной круговой диорамой, в духе его любимца Дешалыта, и гостиницей для приезжих. А еще – грезился ему ежегодный фестиваль под открытым небом: большие белые шатры, кибитки, одетые в тюркское платье лучники, трубачи… Его он хотел проводить за рекой, на просторе, в день летнего солнцестояния, священный для всех древних тюрков.

При этом воспоминании Маша печально примолкла и поглядела на облако, очень плотное, снеговое, с натриевым глянцем, застывшее, в виде громадного артишока, над далеким жаховским шоссе. Снова тряхнула на груди мешок.

…Но прошел год, может быть, два – и опали те выдуманные шатры. Отец потом еще долго держался за эту свою мечту, но позднее вспоминал о ней все чаще с горькой усмешкой, как о напрасной причуде молодости. Бывало, достанет папку с эскизами, которые сам рисовал когда-то для высоких комиссий – там были и лучники, и шатры, – начнет рассказывать, перебирать, но тут же сникнет, задумается и незаметно сунет куда-нибудь за книги. Папка эта объехала многие кабинеты и – всегда возвращалась назад.

Музей создали и как бы тотчас забыли о нем, как забывают, наверно, о множестве таких же крохотных провинциальных музеев и галерей, где вечная пыль, и тишина, и сонное дыхание кассиров, дремлющих в ожидании посетителей. Вся жизнь отца здесь превратилась в борьбу с этим беспамятством – вязкую, изматывающую борьбу.

Денег на заповедник отпускали впритык, и не хватало порой на повседневные нужды, не то что на лучников в тюркских костюмах. Каждую мелочь приходилось выбивать, выгрызать – с боем. Нередко случалось, что самые необходимые вещи, например лампочки для витрин или особый голландский воск, которым покрывали некоторые экспонаты, отец покупал за собственный счет. Со временем такие траты вошли в привычку, как и бесконечные отказы далеких инстанций в ответ на его просьбы, предложения, требования… Отец называл это перепиской с Африкой – оттого, наверно, как долго шли ответные письма. Позднее он собрал обширный эпистолярий, коллекцию перлов чиновничьей глупости, крючкотворства, и иногда, смакуя, зачитывал, что написали ему «любезные африканцы».

Конечно, он не сидел сложа руки. Несколько раз в год, оставив хозяйство на жену, он совершал кавалерийские атаки – то в Турск, то даже и в Москву, штурмовал высокие кабинеты. То – в Эрмитаж, куда увезли, еще в советское время, часть лучших чекалинских находок (прозябавших в запасниках). Но возвращался почти всегда ни с чем, уставший и молчаливый, сжимая под мышкой вновь отвергнутую папку с эскизами.

И – опадала в нем сила, таяла, как те вымечтанные шатры.

А бросить не мог: слишком сроднился с крепостью, с этим изрытым клочком пространства у реки. Видел, как она медленно, камень за камнем, поднималась из праха, сам много дней провел на жарком, людном раскопе, вместе с рабочими расчищая ее улочки и подвалы. Там, на раскопе, отец, по наблюдению Маши, всегда был как-то особенно бодр и светел душой и, кажется, вполне забывал о своих неудачах. Там, да еще у себя в кабинете, за письменным столом. По вечерам, отгородившись от всего мира желтым световым кругом, который лился из-под бархатного абажура его любимой зеленой настольной лампы, обложившись выписками, монографиями, с сотней цветных закладок в каждой, трудами Макгрегора, Лонгферона, он писал о крепости – о ее становлении, развитии и упадке, о контактах ее с Византией, Русью и Волжской Булгарией, о той побочной ветви Великого шелкового пути, которая проходила рядом с крепостью в эпоху ее расцвета. И еще о самом загадочном – о найденных на территории городища рунических надписях и тамгообразных знаках. Публиковался он в научных журналах, толстых и скучных, с некрасивыми серыми обложками, но писал увлекательно, с искрой – Маша этими статьями зачитывалась. Всегда считала, что в нем умирает писатель.

С годами отец вроде бы свыкся с тем, что ничего не будет – ни туристической Мекки, ни фестиваля, ни даже просто порядочного музея, живущего не на крохи с министерского стола. Но все-таки глодало его что-то, не давало покоя. И Маша видела, что глодало. Иногда наблюдала украдкой, как он спускается из музея в сад, подолгу стоит у крыльца и всё смотрит куда-то, обрывая с куста пленифлоры мелкие желтые цветы. Ее-то как раз все устраивало: и эта их одинокая жизнь втроем, на окраине мира, и что почти все свободные деньги отец тратит не на них с матерью, а на нужды заповедника. Музей она полюбила как свой и воспринимала его как семейное предприятие. Любила проводить время в его чистых прохладных залах, скользить по сияющему паркету. Просто смотреть в окно на далекую, забранную решеткой ограды чекалинскую жизнь, казавшуюся оттуда совсем безобидной. Случалось, сама собирала из карманных денег на какой-нибудь важный музейный пустяк. Гордилась, когда новый красивый кувшин, лощенный с ангобом, был выставлен на её подставке. Вот – билетики