Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Маша была немного не в духе: виной тому было свежее еще воспоминание о стычке с валькириями, так неудачно для нее обернувшейся, да и синяка своего она по-прежнему стыдилась, но появление Германа было ей приятно, ведь он тоже произвел на нее хорошее впечатление.

– Погоди-ка! – сказала она вдруг.

Отставив метлу, Маша торжественно подняла указательный палец и сунула руку в карман толстовки. Пошарив там, она наведалась в соседний, а затем бегло исследовала карманы джинсов. Торжественность на ее лице сменилась досадой.

«Черт, да где же они» – прошептала она, краснея.

Наконец из внутреннего кармана толстовки явилась сложенная гармошкой лента кремово-желтых картонных квадратиков. Потянув за перфорированный край, Маша оторвала один и протянула Герману.

– Билетик, – пояснила она, бережно пряча остальные в карман.

Это был билет на посещение заповедника, отпечатанный, видно, еще в музейные времена. На лицевой стороне были указаны цена и часы работы. Квадратик этот смотрелся особенно трогательно ввиду огромных дыр, зиявших в заборе, через которые мог даром войти любой желающий.

– Прости, я бессовестно прошел мимо кассы.

– Да ну, брось, – почти обиделась Маша. – Это просто сувенир, на память о крепости. У меня их совсем немного осталось. Дарю только тем, кто прилично себя ведет, – сказав это, она многозначительно посмотрела на него и продолжила мести улицу.

Герман украдкой понюхал билет. Тот пах картоном и чуть-чуть, едва различимо, духами.

– Никогда не думал, что в заброшенном городе нужно наводить порядок.

– Конечно нужно! Это же город, – Маша окинула взглядом руины, как будто вокруг и вправду стояли дома. – Если есть улица, должен же кто-то ее подметать. У нас этим раньше специальный человек занимался, пока музей не закрыли. Теперь только я. Но мне это даже в радость, я здесь все выходные и каникулы провожу. Это ведь мой дом. Кто о нем еще позаботится, кроме меня?

Она помолчала, набираясь храбрости, и вдруг объявила, с гордой и чуть пристыженной усмешкой:

– Я – последняя хазарская принцесса.

Сказав это, она смутилась и бросила на него испытующий взгляд. «Только попробуй мне смеяться!» – как бы говорили ее глаза.

– Как это? – осторожно спросил Герман.

– А так. Я на этих руинах все свое детство провела. Папа мой здесь директором был, брал меня сюда каждый день. Мне эти подвалы вместо песочниц были. Половину крепости на моих глазах раскопали… Я тут каждый камушек знаю, каждую стеночку на ощупь от другой отличу. Потому и говорю, что крепость мой дом. А если есть крепость, то должна быть и принцесса, – она улыбнулась, горделиво тряхнув головой. – Но иногда мне кажется, что это не шутка. Что я и вправду жила здесь – много жизней тому назад…

Маша отыскала совок, большой, железный, видавший виды, и принялась запихивать мусор в пластиковый мешок. Первым порывом Германа было помочь ей, но он удержался. «Сиди, – одернул он себя. – А то еще подумает, что ты клеишься».

– А что отец? – спросил он рассеянно. – Где он теперь?

Герман напрочь забыл о том, что говорила Вера Богдановна, и потому не заметил бестактности вопроса. Маша поджала губы.

– Тю-тю.

– Умер?

– Уехал с любовницей, полячкой. Гражиной ее звали. То есть зовут, наверное… Она тут группой руководила в позапрошлом году – студенты из Кракова и Варшавы. Тоже археологи, как и вы. У нас наездами кто только не копал – и немцы были, и датчане, и даже японцы какие-то. От хазар ведь немного чего осталось, вот все и ездили к нам. Академия наук их, кажется, приглашала. И туристы тоже были. Я вот эти билетики сама одно время продавала, когда кассирша померла.

Набив мешок, Маша прищурилась, соображая, влезет ли туда еще или пора использовать новый. Затем встряхнула его хорошенько, придавила листья руками и довольно цокнула язычком: влезет.

Пока она возилась, Герман боковым зрением приметил какое-то движение в дальней части раскопа. Что-то серое, неясное мелькнуло за цоколем усадьбы, исчезло и снова мелькнуло. Всё, однако, произошло очень быстро, и Герман не был уверен, что ему не показалось.

– Я слышал, местные боятся сюда ходить. Хозяйка про легенду какую-то рассказывала.

– Легенду! – Маша презрительно фыркнула. – Нет здесь ничего. Нет и не было никогда. Один дурак по пьяни свалился в подвал и шею себе сломал – вот и вся легенда. Они ведь, как музей закрылся, вечно здесь ошивались. Пьянствовали. Чуть ли не шашлыки жарили. Любили, как они говорят, «на природе» посидеть. «На природе!» – Маша передернула плечами, вложив в этот жест все отвращение гордой директорской дочки. – Сколько я бутылок пустых по подвалам собрала – ужас! Да ладно бы только бутылки, они и камень по ночам подворовывать стали – бесплатный же! Клад этот дурацкий, опять же, выдумали. Приду утром, а тут где ямка выкопана, где стеночка ломом разбита. Ты не думай, я не хвалюсь, но я за эту крепость сражалась буквально. Не стоит, наверно, так говорить, но хорошо, что та история с пьяницей случилась – это их хоть немного напугало. По крайней мере, ночью они сюда ходить перестали. Слухи всякие по Чекалину поползли…

Она воровато поглядела вокруг и сообщила Герману с хитрецой:

– Но я и сама их дурачила.

– Это как же?

– Никому не скажешь?

– Честное пионерское!

– У меня лампочка была, от елочной игрушки. Зеленая такая. От лампочки проводок и коробочка с батарейкой. Я ее ночью в подвале где-нибудь прятала и включала. Лампочка зажжется, погорит-погорит и медленно гаснет. Потом опять. Издали кажется – таинственный свет. Я ее через ночь включала – то в одном подвале, то в другом. Через неделю только и разговоров было, что об этом свете. Ну и сам понимаешь – «привидения», «нечисть» и всё такое.

– А если бы кто-нибудь пошел посмотреть? И застукал бы тебя?

– Не пошел бы! Они же трусы все. Весь Чекалин. К тому же я в укрытии сидела – оттуда все подходы к руинам просматриваются. Если бы кто-нибудь показался, я бы лампочку выключила и спряталась бы где-нибудь. Я эту крепость с закрытыми глазами знаю – говорю же, все детство здесь провела. Меня даже папа здесь не мог отыскать.

Вдруг за спиной у Маши снова что-то мелькнуло. Герман поднял глаза и увидел в отдалении, шагах в двухстах, лохматого подростка: пригнувшись, тот проворно перебежал от одной стеночки к другой и скрылся за ней, хлопнувшись на землю. Продолжалось явление секунды две, но этого хватило, чтобы маневр его был замечен. Прятался он явно от них – больше было не от кого. Маша перехватила взгляд Германа и с хищной быстротой обернулась – на