Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

на пешей прогулке. «Что мы, немощные, что ли? Сами донесем!» – хорохорился он, забирая из машины пустые бутылки. Ему хотелось продлить общение с хозяйкой, а заодно разузнать, далеко ли (а главное, насколько одиноко) она живет. Тащиться пешком никто не хотел, но он метал вокруг такие умоляющие взоры, так заговорщицки подмигивал, что товарищи сдались на его безмолвные уговоры. Компанию ему составили Герман и Жеребилов.

Однако совместная прогулка, на которую Табунщиков возлагал такие нескромные надежды, закончилась раньше, чем он ожидал. Вера Богдановна проводила их до угла, показала дорогу, а сама кокетливо попрощалась и резво свернула в другую сторону. Табунщиков до того растерялся, что едва не всучил товарищам бутылки, чтобы броситься за ней. Но – удержался, разумно решив, что настойчивость лишь отдалит желаемый результат.

Дорога к колодцу шла под гору и пролегала среди запущенных, утопающих в зелени участков, огороженных в основном подручными средствами. Местами оградой служила хлипкая сетка-рабица, едва закрепленная на столбах и уже частью поваленная, местами – разнокалиберные дощечки и листы фанеры, а где-то и вовсе веревочка, натянутая на тонких жердях. Несколько домов лежали совершенно в развалинах, в покинутых садах даром гнили в траве осыпающиеся яблоки. Впрочем, все это, густо заплетенное кампсисом, жимолостью и виноградом, смотрелось почти живописно, как древнегреческие руины. На оцинкованных крышах, в бочках и корытах с водой поминутно вспыхивал солнечный свет.

Спускаясь по каменистой дороге, археологи еще издали услышали певучий скрип ворота и тихое звяканье колодезной цепи. Спустя мгновение эти звуки материализовались: обогнув высокие кусты, товарищи увидели внизу, за поворотом дороги, одиноко стоящий колодец, увенчанный симпатичным домиком-оголовком, а возле него – невысокую девушку в белой майке и коротких драных джинсовых шортах. Сверкая медными икрами – и такого же медного отлива руками и шеей, – она поднимала из бездны ведро, вращая ручку ворота широкими, натужными девичьими движениями. Тут прожектор солнца должен сузить свой луч и поярче осветить ее сутуловатую фигурку. Девушкой этой была Маша. У ног ее тускло блестели четыре пустые пятилитровые бутылки.

Появление героини на страницах романа (а, пожалуй, именно это – формально уже третье – ее появление следует считать главным, ибо здесь она должна быть представлена герою) всегда приятно для автора, особенно если автор этот – мужчина. В такую минуту он как бы отстраняется от нее и вступает в молчаливый сговор с другими участниками сцены, мужского пола, становится с ними по одну сторону: в положение восхищенного наблюдателя.

«Смотрите, ребята! – шепчет он, пихая ближайшего локтем. – Смотрите! Хороша, правда?».

И ребята – смотрят.

В языке едва ли найдется средство, способное с полной точностью передать то затаенное радостное смятение, которое производит в мужчине появление женщины, разумеется, хоть сколько-нибудь хорошенькой; тот мгновенный, легчайший спазм чувственности, переходящей в почти бесполую нежность, который вызывает в нем эта присущая даже некоторым дурнушкам кошачья, томная аура красоты, сквозь которую (так хочется думать) просвечивает что-то высшее, почти надмирное; это волшебное «а» в конце глаголов прошедшего времени; это ленивое и вместе с тем вполне отчетливое сознание своей власти над другим полом, сознание, выраженное в самой пластике ее тела, в нарочитой медлительности, в коаловой мягкости движений. Все это без лишних слов убеждает нас в тщете так называемого феминизма, ведь пока женщины чувствуют эту власть, никакое равенство невозможно. Больше того, оно, может быть, вовсе не так желательно для тех, кто его требует. Ведь настоящее равенство, явись оно хоть когда-нибудь (что едва ли), было бы весьма жалкой заменой для этой власти – возможности рушить иерихонские стены одним движением ресниц.

Сюда, на деревенский колодец, Маша ходила часто, два-три раза в неделю, несмотря на то что дома у нее имелся вполне исправный водопровод. Вода в этом колодце считалась самой чистой в Чекалине, некоторые даже приписывали ей целебные свойства, и многие жители регулярно таскались сюда с бидончиками и баклажками.

После вчерашней стычки с хулиганской троицей руки Маши от локтя до запястья были усеяны красноватыми лунками – следами валькириевых ногтей. Под левым глазом темнел аккуратный синяк. Услышав мужские голоса, она насторожилась и встала так, чтобы с дороги была видна только правая половина ее лица.

– Привет, красна девица! – бодро сказал Табунщиков. – Как тут у вас водица?

Всю дорогу он без умолку болтал, расписывая товарищам достоинства нового жилья, и, не найдя в них отзывчивых слушателей, охотно переключился на юную поселянку. Маша метнула в их сторону кособокий взгляд.

– Вода как вода. Холодная. Мокрая. Без цвета и запаха.

– Это хорошо, что без запаха, – согласился Табунщиков. – В Парщиково, вон, вода куриным пометом припахивала. Подозреваю, местные в ней ведра из курятников споласкивали.

Угрюмое молчание. Натужный скрип ворота в колодце.

– Дай помогу, – предложил Герман.

Машины лопатки слегка напряглись, обозначая раздумие. Она снова скосила свой здоровый глаз и – равнодушно уступила место у рукоятки.

– Крути, если хочешь, – пожала она плечами.

– А как у вас с развлечениями? – не унимался Табунщиков. – Клубы? Стадионы? Городские парки имеются? Библиотеки?

– Библиотеку закрыли лет шесть тому назад. Остального и не было никогда.

Герман поднял ведро, осторожно наполнил первую бутыль и снова зашвырнул его в темноту колодца. Ворот стремительно завертелся, со скрипом отпуская позвякивающую цепь. Где-то далеко внизу раздался приглушенный всплеск. Девушка – как показалось Герману, из гордости – даже не повернула в его сторону головы.

– Ну а ресторан какой-нибудь приличный? Аль погребок? Есть куда пригласить даму сердца?

– Рюмочная, кажется, есть, недалеко от завода. Но туда ходить не советую. Тем более с дамой сердца.

– Да чего ты всё вертишься-то? – спросил Табунщиков с досадой.

Заподозрив неладное, он выгнулся так, чтобы увидеть лицо Маши, и наконец заметил синяк.

– Ого! Папаня, что ли, бьет?

– Не ваше дело! – огрызнулась она и с вызовом повернулась к остальным.

– Кто это тебя, дочка? – охнув, спросил Жеребилов.

– Никто, – услышав «дочку», Маша несколько смягчилась. – С забора упала.

– Передай этому Забор Заборычу, – веско сказал Табунщиков, – если еще штакетник распускать будет, я ему яйца-то пооторву.

Перехватив грозный взгляд Жеребилова, он прибавил, покаянно склонив голову:

– Прости, Василий Тарасович. Не яйца. Тестикулы.

– Да нет у них никаких тестикул, – прыснула Маша. – Валькирии это. Поблядухи местные.

– Нехорошо так ругаться, дочка, – укорил ее Жеребилов.

– Знаю, что нехорошо, да только их по-другому не назовешь. Поблядухи. Лярвы. Шлюшенции. Есть еще варианты? – обратилась она к Герману, хитро подмигнув подбитым глазом.

– Шал… – зашептал Табунщиков, заслонив рот ладонью, но покосился на Жеребилова и передумал. – Молчу, молчу, молчу…

– Э-эх… – только и вздохнул великан.

– Не обижайтесь! Я, конечно, дура, что так говорю. А вы хороший, это сразу