Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Эй, а без билета, между прочим, воспрещается! – крикнула она задорно.

Ответа не последовало. Похоже, в той стороне запоздало имитировали собственное небытие.

– Это шкет, – весело пояснила Маша.

– Шкет?

– Пашка. Жених мой.

– Жених… – при этом слове Герман, как и следовало, равнодушно поднял брови, но внутри что-то неприятно шевельнулось (а еще он вспомнил надпись, которую видел на воротах и в других местах Чекалина). – Чего же он прячется тогда?

– Потому что дурак и трусишка. Четырнадцать лет, а ведет себя как детсадовец. Паш, а Паш! – позвала она, сложив руки на груди. – Ты там потерял чего или просто так отдыхаешь?

Ответа снова не последовало, но за стенкой, где притаился подросток, раздался чуть слышный шорох и появилось маленькое облачко пыли. Затем над ней снова показалась лохматая голова, но уже дальше, ближе к следующей усадьбе. Чтобы прятаться за такими невысокими стенками, нужно было передвигаться если не на четвереньках, то по крайней мере сильно согнувшись. Голова еще дважды мелькнула над руинами и скрылась в кустах, которые кое-где, островками, росли вдоль крепостного рва.

– Убежал, – констатировала Маша. – Теперь при встрече будет говорить, что не было его здесь, а мне так только, показалось.

– Это, случайно, не он постарался? – Герман кивнул на синяк.

– Нет, куда ему! – фыркнув, сказала Маша. – Говорю ведь – жених. Ну, то есть это он так считает. Третий год за мной ухлестывает, в заступники набивается, чуть не в покровители. Его в школе из-за меня много раз били. Чуть кто мне слово – он в драку. Сам целый год в синяках ходил, пока я в Софьино не перевелась. Но сам виноват, я ведь его не просила. И главное, до сих пор не успокоится никак, думает меня настойчивостью взять, постоянством. Преданностью, – она говорила насмешливо, с пожимкой в плечах, но в голосе ее проскальзывала жалость. – Он мечтает разбогатеть, жениться на мне и увезти из Чекалина. Так мне прямо и заявил, представляешь? Вон, ошивается здесь иногда, на тот случай, если на меня кто-нибудь нападет. Рыцарь несчастный.

Маша собрала оставшийся мусор, ссыпала в мешок и завязала его узлом.

– На сегодня, наверно, всё, – сказала она, оглядевшись кругом. – Мне это надо на мусорку отнести. Поможешь?

3

Свалка находилась далеко, ближе к выезду на шоссе, и прогулка получилась долгой, тем более что Герман, увешанный мешками, собранными по всему раскопу, передвигался не слишком быстро. Легкие по отдельности, вместе мешки оказались очень тяжелы. Герман мог разделить их на две ходки и тем еще удлинить прогулку, но из самолюбия промолчал и шел, поминутно перехватывая ношу поудобнее. Маша, впрочем, скоро приметила его затруднение и почти силой отняла у него один мешок. Так они и шли: он – слегка согнувшись под тяжестью, Маша – вразвалочку, как гусыня, баюкая мешок на груди.

Дорогой Маша рассказывала о своей нелегкой борьбе с чекалинскими мужиками, о том, как целых два года, оставшись один на один с этой темной деревенской стихией, отстаивала крепость. После закрытия музея городище фактически бросили на произвол судьбы, озаботились только вывозом экспонатов. Всех сотрудников, включая охрану, уволили в один день, сигнализацию на воротах отключили (большущая, как скворечник, с мигающим красным глазком, она здорово пугала мужиков). Вероятно, сочли, что с кучей камней ничего не может случиться. А ведь это не обычный памятник, не рядовой, а у-ни-каль-ный (Маша горделиво растягивала): единственная в своем роде каменная хазарская крепость! Про Чекалинское городище есть даже статья в Британской энциклопедии. Закрывая музей, говорили, конечно, что это не навсегда, а лишь «до лучших времен», но где они еще – те лучшие времена? Наступят ли?

В прошлом году наняли сторожа, но за гроши и такого, что курам на смех. Мужики его нисколечко не боялись и даже, кажется, выпивали с ним иногда. Боялись они только Машу, которая могла и обругать, и из рогатки стрельнуть, острой алюминиевой скобкой, и даже полицию вызвать – та приезжала из соседнего Софьино (правда, не всегда). Так, в заботе о крепости, в постоянной схватке за нее проводила она почти все свободное время, едва успевая учиться. Сокрушалась, встряхнув на груди мешок:

– Это хорошо, сейчас лето, каникулы, а – осенью?

Рассказывала Маша подробно и темпераментно, с наплывом то возмущения, то печали. Иногда, устыдившись своей горячности, она украдкой взглядывала на Германа, сбивалась, но тут же продолжала под напором чувств. Ей ужасно не хотелось показаться болтливой, но за два года она так истосковалась по слушателю, по ровне, что торопилась выговориться. Герман же, польщенный ее доверием, чутко внимал, стараясь его не спугнуть.

За воротами их путь лежал большей частью в гору. Пройдя вдоль ограды, они свернули в тесный ухабистый переулок, увитый цветущей жимолостью и плющом. Местами сросшиеся живые изгороди образовывали как бы сплошной зеленый коридор, таинственно-уютный с виду и духовитый.

На перекрестках делали привал, опускали мешки на прогретую солнцем пыльную землю. Недолго стояли, ощущая отчего-то легкую, приятную неловкость, и продолжали путь по длинной петляющей улице.

Рассказывала Маша и о своем блудном отце. Несмотря на его поступок, был он, кажется, по-прежнему любим ею и, может быть, даже сильнее, чем прежде. Маша этого почти и не скрывала: говорила о нем много и с гордостью. Лишь иногда, чересчур увлекаясь, она вдруг становилась сдержанной и чуть-чуть насмешливой – выдавала голосом непрошедшую свою обиду.

Немногим ранее, когда Маша впервые обмолвилась об отце, Герман составил себе не самый лестный его портрет: этакого стареющего ловеласа, захолустного музейного служащего, с брюшком и казенной улыбочкой, падкого до молодых полячек. Но сейчас он представал в ее устах совсем другим – романтиком, идеалистом, старомодным подвижником, беззаветно преданным своему делу. Проступало в нем, в машиной передаче, и что-то загадочное и даже трагическое как будто, хотя история с полячкой, по ощущению Германа, не очень вписывалась в этот образ. Но тут она почти оправдывала отца, может быть, безотчетно – рисовала его бегство из семьи как исход давнего душевного кризиса, словно и мысли не допускала, что он мог просто-напросто влюбиться.

Отец Маши возглавил музей на заре его появления, когда было решено наделить городище, тогда еще только наполовину раскопанное, статусом заповедника и создать при нем выставку хазарских древностей. Ради этой должности, в сущности, очень скромной, он и переехал сюда с женой, отказавшись от лучшего места в городе. Случилось это еще до рождения Маши, в ту баснословную, доисторическую эпоху, когда не было еще ни ограды, ни красивых декоративных