Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

выстрел, и над камышами вспорхнула стайка уток. Трах! – тотчас раздался новый хлопок, и одна из уток как будто дрогнула на лету, но не упала, и секунду спустя вся стая покинула опасное место. Заложив над берегом крутой вираж, они с тревожным кряканьем понеслись вниз по течению реки. Хлопки раздавались и прежде, но едва слышно, далеко за рощей, и Герман не обращал на них внимания. Теперь же стреляли совсем близко, и в наступившей тишине было слышно даже, как кто-то в камышах перезаряжает ружье.

– Это Тимофей, – пояснила Маша. – Чудила здешний. Из чекалинских только он охотится, больше некому. Этим и живет: что настреляет – продает, а что выручит – пропивает. Пьет страшно, даже чекалинские его побаиваются. Он иногда ходит через крепость, потому что к реке так короче. Я его не раз пыталась прогнать, да без толку: в него хоть камни кидай, он даже не заметит. Настоящий лунатик.

В зарослях послышались тяжелые, хлюпающие шаги человека, бредущего через топь. На мгновение шаги затихли (что-то громко плюхнулось в воду), потом послышались снова и стихли опять.

Маша вдруг прикусила губу, развязала кед, скинула его и с наслаждением почесала голую стопу. Герман украдкой подсмотрел: стопа была маленькая, с розовой детской подошвой, к которой пристало несколько песчинок. Маша стряхнула песок, пристально изучила царапинку на подъеме, уже подсохшую, и натянула кед. Лицо ее при этом сохраняло серьезное и немного печальное выражение.

– Все они здесь такие, – сказала она, поглядев на рощу. – Пустые, мрачные, бестолковые. У них и занятий-то всего два: либо пьют, либо клад ищут. Он у них вроде национальной идеи. Им ведь хочется во что-нибудь верить, вот они и поверили в клад. Соберутся вместе, выпивают и придумывают, что делать будут, когда золото хазарское найдут. Всё уже расписали, до последней копейки. Передать тебе не могу, как я все это ненавижу!

Маша насупилась и снова стала чертить ногой на песке.

– Вот говорят: человеку нужна любовь, чтобы жить. Чепуха! Чтобы жить, человеку нужна ненависть. Я всё это ненавижу, потому и живу. Оттого я сильней всей этой гадости, гнусности, понимаешь? Я когда-нибудь отсюда сбегу.

– Я бы разбавил твою мысль. Думаю, чтоб жить, человеку нужна и любовь, и ненависть. С одной ненавистью зачерствеешь. А так получается гармония, – Герман улыбнулся. Потом помолчал и прибавил, уже серьезно: – Но с любовью все-таки лучше.

5

За рекой послышался треск, и через минуту из камыша, не столько раздвигая, сколько просто ломая на ходу хрупкие стебли, вышел человек. Сначала над зарослями показалась его голова – а вернее, верхняя ее часть в причудливой меховой шапке, – а затем и он сам, долговязый и длиннорукий, весь перетянутый ремнями. На поясе у него болтались мертвые утки, на плече, дулом кверху, двуствольное ружье.

– Вот он, Тимофей, – шепнула Маша.

Спустившись по отлогому берегу, охотник гулко вступил на деревянный мостик. Шел он медленно и тяжело, словно броненосец – вероятно, из-за своей ноши и высоких, по пояс, болотных сапог, до колена темных от воды. Утки скорбно, будто исполняя ритуальный танец, покачивали мертвыми головами. Тень охотника, бесконечно длинная в лучах заходящего солнца, грузно плыла по изжелта-серой воде. Странно постукивая ногами – не то отбивая ритм, не то стряхивая воду, – он перешел через мостик и направился вверх по крутой тропинке.

При своем исполинском росте Тимофей отличался замечательной худобой: Герману он напомнил Дон Кихота с иллюстраций Гюстава Доре, из старой затрепанной книжки, любимой им в детстве. Под суконной курткой, когда-то защитного цвета, а теперь грязновато-серой от долгого ношения, угадывались выступающие мослы. Вид у Тимофея и в самом деле был чудной и даже, пожалуй, немного страшный. На голове у него кособоко сидела самодельная заячья шапка громадных размеров, облезлая и совершенно бесформенная. Добыча была закреплена на солдатском ремне алюминиевой проволокой, продетой сквозь обмякшие утиные крылья и почти черной от запекшейся крови. Патронташ был весь рваный, кое-как чиненный той же проволокой, патроны из него чуть не вываливались. В глазах у охотника стоял сумасшедший блеск, лошадиное, старческое, плохо выбритое лицо выражало не то тоску, не то угрюмое удивление перед чем-то.

Маша и Герман думали, что Тимофей пройдет мимо, но тот свернул с тропинки, поправил добычу на поясе и тяжело опустился на валун, в шаге от их ступеньки. Сидеть в болотных сапогах было явно неудобно, и Тимофей походил на латника, рассевшегося в доспехах: до того широко ему пришлось расставить колени. От охотника исходил крепкий запах пороха, птичьих перьев, болотной гнильцы и давно не стиранной одежды.

– Здрасьте… – нестройно поздоровались Маша и Герман, но Тимофей как будто не заметил их. Долго, даже слишком долго для такого непрошеного появления он молчал, неподвижно глядя на реку, а потом шевельнулся и показал свою мосластую пятерню:

– Рука, – сказал он и бессмысленно поглядел на этот предмет, очевидно не нуждавшийся в представлении. – Рука стала дрожать. Ско́чит. Ружье не держит. Хоть привязывай ее, потаскуху. Да только не знаю, к чему привязать – к дереву, что ли, а?

И он дико воззрился на Германа и Машу, так, словно это им полагалось знать, к чему в таких случаях привязывают руку. Голос у него был низкий, хрипловатый и немного потусторонний, будто вырывался откуда-то из могильных глубин.

– Ну, на вашей добыче это никак не отразилось, – заметил Герман, кивнув на подстреленных уток.

Маша знаком предложила ему уйти, но Герман лишь улыбнулся в ответ, давая понять, что не находит в присутствии Тимофея ничего пугающего.

– Это? – грозно откликнулся Тимофей. – Это так, шушера одна… дрянь! Тьфу на них, глаза бы мои не видели! Раньше, бывало, весь обвешанный приходил. Только голова торчит. А сейчас, – он снова показал на руку, – скочит, паршивая. Дергается.

И он с досадой тряхнул протянутую ладонь, как бы наказывая ее за скверное поведение.

– Лично я не представляю, как можно попасть в летящую утку. Ведь она так быстро летит. Я бы наверняка промахнулся.

– Я в них не целюсь. Я их чую, – сказал Тимофей, и глаза его хищно сузились. – Чую, – повторил он, гулко растягивая букву «у». – Утку не надо высматривать. Глазом ее искать не надо. Утку надо хотеть. Пальцами, животом… Носом ей перышки нюхать. Тискать ее, мять, будто она уже в руках твоих. И она сама на тебя выскочит. Сама тебя захочет.

Тимофей вскинул невидимое ружье, провел его по воздуху, целясь в невидимую птицу, и слегка дернул руками, спустив воображаемый курок. Проделав эту манипуляцию, он впал в задумчивость и уставился на рощу за рекой.

– Скоро настанет